— Не Джаггер?

Я яростно затряс головой:

— Ни за что. Слишком смазливый. Отобьет у меня всех телок.

— А, так там и телки будут?

— Без телок нельзя, — сказал я.

— А ты — единственный мужик?

— Но я же поделюсь. — Я скорчил рожу.

— Мужчины. — Она покачала головой.

— А чего такого? Это мой ковчег. Я его сам построил.

— Видела я, какой из тебя плотник. Он бы даже из гавани не вышел. — Она фыркнула и развернулась ко мне: — А как же я? И Бубба? И Дейвин, и Оскар, и Ричи, и Шерилин? Бросишь нас тонуть, пока будешь корчить из себя Робинзона Крузо и забавляться с телками?

В ее глазах плясали лукавые искорки. Мы убивали время, сидя в изматывающе долгой засаде, трепались ни о чем, но даже такая скучная работа вдруг показалась мне интересной.

— А я и не знал, что ты хочешь составить мне компанию, — сказал я.

— Что ж мне, тонуть, что ли?

— То есть, — сказал я, развернувшись к ней так, что наши колени соприкоснулись, — ты хочешь сказать, что, если я останусь одним из последних мужчин на планете…

Она засмеялась:

— Даже тогда у тебя нет никаких шансов.

Но, говоря это, она не отстранилась. Даже придвинулась еще на дюйм.

Я почувствовал, как у меня в груди образовалось нечто вроде прохладной воронки, через которую постепенно начала улетучиваться застарелая боль, оставшаяся с тех времен, когда Энджи ушла из моей квартиры, забрав последний из своих чемоданов.

Веселость в ее глазах погасла, уступив место чему-то теплому, но слишком хрупкому и зыбкому.

— Прости, — сказал я.

— За что?

— За то, что случилось прошлым летом в лесу. [21] За эту девочку.

Она посмотрела мне в глаза:

— Я больше не уверена, что была тогда права.

— Почему?

— Наверное, никто не имеет права рызыгрывать из себя Господа Бога. Посмотри хотя бы на Доу.

Я улыбнулся.

— Что смешного?

— Да так… — Я сжал пальцы ее правой руки. Она моргнула, но не выдернула руку. — Просто в последние девять месяцев я все больше склонялся к твоей точке зрения. Наверное, хорошего выхода из той ситуации вообще не существовало. Возможно, нам следовало оставить ее там. Ей было пять лет, и она была счастлива.

Она пожала плечами и стиснула мою ладонь:

— Мы этого никогда не узнаем. Так ведь?

— Про Аманду Маккриди?

— Вообще про все. Я иногда вот о чем думаю… Когда мы состаримся, смиримся ли мы со всем, что сделали в своей жизни? Или будем без конца оглядываться на прошлое и терзаться, что не сделали того, что должны были сделать?

Я сидел замерев и неотрывно глядя ей в глаза. Я надеялся, что на моем лице она прочитает ответы на все вопросы, которые ее мучили.

Она чуть склонила голову и слегка приоткрыла губы.

Слева от меня сквозь пелену дождя промелькнул белый почтовый фургон. Мигнув задними фарами, он затормозил возле расположенных в пятидесяти ярдах от нас почтовых ящиков.

Энджи отпрянула от меня, а я развернулся лицом вперед.

Из фургона выпрыгнул мужчина в прозрачном дождевике с капюшоном, наброшенном поверх сине-белой почтовой формы. В руках он держал белую пластмассовую коробку, накрытую от дождя пластиковым мусорным пакетом. Мужчина подошел к почтовым ящикам, поставил коробку на землю и открыл ключом зеленый почтовый ящик.

Дождь и низко надвинутый капюшон мешали разглядеть его лицо, но, когда он вытряхивал содержимое белой коробки в ящик, я увидел его губы — пухлые, красные, жестокие.

— Это он, — сказал я.

— Уверен?

Я кивнул:

— На сто процентов. Это Уэсли.

— Или, как мне нравится его называть, Исполнитель, Ранее Известный как Уэсли.

— Это потому, что по тебе психушка плачет.

Пока мы наблюдали за тем, как Уэсли наполняет зеленый ящик, со ступеней крыльца спустился почтальон и окликнул его. Затем подошел поближе, и они некоторое время разговаривали и смеялись.

Они болтали еще около минуты, после чего Уэсли махнул рукой, запрыгнул в фургон и тронулся с места.

Я открыл дверцу, проигнорировав удивленный вскрик Энджи, и побежал по тротуару, размахивая руками и крича:

— Эй! Постой!

Фургон достиг Фейрфилд и покатил дальше на зеленый свет, перестроившись в левый ряд, чтобы свернуть на Глостер.

Я подбежал к почтальону, который, подозрительно прищурившись, посмотрел на меня и спросил:

— Ты чего, за автобусом бежал?

Я согнулся, делая вид, что запыхался: