Случай представился не скоро — где-то через две недели. За это время Юрка уже освоился в лагере, перезнакомился, знал всех в лицо. И уже с неделю ходил с папой в роли коллектора — документировать длиннющий, метров на триста, ров, выкопанный шахтёрами (и такие специалисты были в лагере) в одном из ущелий у подножия горы.

Их долина, если посмотреть на неё сверху, напоминала узкую длинную ладонь, которая заканчивается ещё более длинными пальцами-ущельями. Словно кто-то надавил на горы, когда они ещё были мягкие, ладонью, а след так и остался. В долине, над неширокой горной речкой, в которой день и ночь мощно ревела вода, густо росли деревья, под ними были раскинуты палатки геологов, а ближе к «пальцам», на лишённом растительности пятачке стояли странные полуразрушенные сооружения без окон и дверей, обнесённые каменными заборами. Юрка долго терялся в догадках, что же это такое, пока Зайкен не объяснил, что это древние могилы казахов, которые когда-то жили в этой долине — всего две семьи. После того, как в горах случилось землетрясение и их чуть не завалило обломками скал, обе семьи перебрались вниз, в кишлак, оставив мёртвых стеречь долину.

Юрке страсть как хотелось заглянуть внутрь, но Зайкен предупредил, чтобы он был осторожен: там водятся змеи.

— Гюрза? — с надеждой спросил Юрка: до сих пор он так ни разу и не видел змей.

— Гюрза.

— А кобры там есть?

— Кобры нет. Кобра там, внизу, — Зайкен показал в ту сторону, откуда они приехали.

Так что Юрка пока не отваживался наведаться туда: приглядывался издалека.

Прежние жители долины обладали отличным вкусом, раз поселились здесь. И до сих пор Юрка помнит, как проснулся он на следующий день рано утром и сразу же вышел из палатки.

Было холодно, вся долина ещё тонула во мраке, и Юрка, зябко дрожа, пошёл к речке, которая глухо ревела внизу. Вышел из-под дерева и застыл, поражённый: прямо перед ним, высоко-высоко, словно повиснув в небе, светились нежно и розово три острые вершины. Они были такие величественные, такие девственно чистые, такие торжественно возвышенные, такие безмолвные в своём вековечном покое, что Юрка аж затрепетал всем телом, аж холодок защекотал в груди. И он, выросший в городе, до сих пор безучастный к природе и её неповторимой красоте, внезапно ощутил, как в него вливается что-то торжественное и светлое и пронизывает каждую его клеточку. Юрка, стоял, замерев и забыв обо всём на свете, а три вершины, трое снежно-белых братьев поднимали свои головы всё выше и выше, первыми встречая невидимое отсюда солнце. Вот на них брызнуло таким сочно красным, что у Юрки даже защемило в глазах. Этот красный цвет — нет, скорее, малиновый — враз отгорел, вершины теперь ослепительно блестели, как островерхие, поднятые к небу зеркала, а солнечные лучи спускались всё ниже и ниже, высвечивая уже голые скалы без снега и льда, отвесные, резко очерченные ущелья, мягкие линии альпийских лугов — горы словно скидывали с себя одежду, подставляя грудь под радостное светлое тепло…

Задумчивый и притихший возвращался Юрка от речки.

Потом было ещё не одно утро, такое же торжественно-прозрачное, с обязательным умыванием на речке. Широко расставив ноги, чтобы не свалиться в поток, Юрка ловил ладонями тугую, упругую воду, которая бешено мчалась мимо него, и у него аж пальцы цепенели, такая она была ледяная. Она обжигала лицо, когда он плескал её на себя, и у него перехватывало дыхание. Зато куда только потом девалась вялость — назад в палатку Юрка бежал вприпрыжку, бодро и весело, размахивая на ходу полотенцем.

Первую неделю папа его никуда не брал, хотя Юрка и канючил каждое утро.

— Ещё успеешь. Привыкай пока к лагерю. И не поджарься на солнце. Горное солнце знаешь какое!

Юрка уже знал: перебрал этого солнца в первый же день. Вроде и недолго проходил в трусах, а кожа стала как у варёного рака. Пекло — дотронуться невозможно! Кухарка, тётя Мария, натёрла его сырой картошкой, ругая при этом родителей, которые берут с собой в горы детей. Но Юрка на эту ругань не очень обращал внимание: тётя Мария ворчала всё время, у неё всегда был такой недовольный вид, словно её силком привезли сюда и заставили готовить для геологов. Так что Юрка пропускал это ворчание мимо ушей; главное — ему вскоре полегчало, а на следующий день он прятался от солнца под деревьями.

А потом постепенно загорел: стал чёрный, как чертёнок, только зубы блестели, и папа, наконец, сказал, что завтра они пойдут брать пробы.

Юрка не сказал бы, что это была очень интересная работа. Весь день они копались во рву, на солнце, которое жарило, как в аду, и глотали пыль. Заворачивали в пакетики какие-то серенькие камешки, такие, что Юрка за ними и не нагнулся бы, будь его воля — и так метр за метром, вдоль всего рва, которому, казалось, конца-края не будет. Вроде не тяжёлая, если смотреть со стороны, работа, а Юрка так уставал, что едва добирался до лагеря и, поскорее скинув рюкзак с пробами, бегом бежал к речке.

Зато спал, как убитый, не боясь никаких змей. Тем более, что за первые десять дней не встретил ни единой: то ли их перебили геологи, то ли они сами расползлись подальше от лагеря, кто его знает. Юрка уже думал, что так и вернётся, не повстречав живой гюрзы, он уже даже не верил, что они вообще водятся в тех казахских могильниках, но на одиннадцатый день ему таки повезло: он увидел змею.

Наткнулся на неё не возле лагеря, а выше, как раз напротив могил. Там речка делала поворот, широко разливаясь, и с этой стороны была тихая заводь с не такой ледяной водой. В течение дня вода в ней успевала прогреваться на солнце, и геологи ходили туда купаться. Пошёл и Юрка. Да упустил по неосторожности в воду полотенце, едва его выудил, выжал, и прямо так, скрученным, кинул на камень. Купаться сразу перехотелось, тем более, что вытираться нечем. Нагнулся уже было за полотенцем, как вдруг краешком глаза уловил какое-то движение: впереди, на плоском камне, который лежал у самой заводи. Глянул туда и похолодел: на каменюке, свернувшись кольцами, лежала здоровенная змея. Толстый кончик хвоста раздражённо подёргивался, сплюснутая и заострённая, похожая на треугольник голова с холодными, как ледышки, глазами покачивалась взад-вперёд, а из раскрытой пасти вырывалось злобное шипение. Не сводя с гюрзы застывшего взгляда, Юрка попятился- попятился да и сел, споткнувшись о камень.

И только сел, как под ним что-то зашевелилось, холодно и круглое. «Змея!» — взорвалось всё у Юрки внутри. Его так и подбросило вверх — Юрка никогда так не прыгал, как подпрыгнул в тот раз.

Стоял, всё ещё не веря, что остался жив.

Глянул на плоский камень: гюрзы уже не было. Пропала, словно испарилась. Тогда Юрка набрался смелости и оглянулся назад.

Там лежало полотенце. Его, Юркино, полотенце…

Сегодня у Юрки выходной. Как и у всех геологов. И каждый использует нерабочий день по-своему: этот спит до обеда, тот подался вниз на рыбалку — там, говорят, хариусы ловятся на голый крючок — этот пишет письмо домой, а этот собрал грязное бельё да и отправился стирать на заводь. Папа Юркин засел со старшим геологом за бумаги, сказал только Юрке, чтобы не заходил далеко.