Похрустывали подо мной опавшие ветки. Какая-то крупная птица шумно выпорхнула из кустов.

Первая фанерная стрелка лежала на поверхности замшелого пня, пахнущего грибами. Она указывала направо — в сторону просвечивающей сквозь чащу поляны.

Сменив направление, я пополз к этому открытому, освещённому солнцем месту, где меня могли легко заметить. Еще издали в прогале между елей я увидел посреди поляны холмик и подумал, что вторая стрела, наверное, находится там.

Подбираясь поближе к краю поляны, неожиданно упёрся локтями во что-то твёрдое и холодное. Это была полускрытая травой и землёй пробитая каска, на дне которой скопилось немного тухлой воды. Если бы не эта вода, я бы нахлобучил её на голову.

Холмик на поляне зыбко шевелился, охваченный маревом какого-то движения. Он был похож на мираж.

Я подполз ближе.

Впервые в упор увидел муравейник. Аккуратный склон его был грубо нарушен торчащей стрелой. Чтобы разглядеть, куда именно она указывает, необходимо было привстать. Только я начал приподниматься, как в чаще послышался шорох.

Я распластался, вжавшись в землю, покрытую хвоей.

Возможно, это был порыв ветра, а может быть, в отдалении пробежал кто-то из «красных». На всякий случай я затаился… Перед моими глазами двумя потоками сновали муравьишки, одни в сторону муравейника, другие от него.

Меня поразила их целеустремлённость. Все эти крохотные существа были заняты делом. Кто, выбиваясь из сил, волок к муравейнику крыло стрекозы, кто — былинку. Два муравья дружно тащили лепесток ромашки.

Те же, кто бежал от муравейника, спешно уносили куда-то белые яички–коконы.

Этот маленький народ совсем не боялся меня, Гулливером вторгшегося в их царство.

Дела муравьёв были серьёзными, настоящими. И мне вдруг показалось постыдным участвовать в дурацкой военной игре.

Я осторожно перевернулся на спину и сразу увидел на обступивших поляну елях какие-то красивые штучки, повисшие на проводах. Каждая из них, похожая на большую юлу, заманчиво блестела в свете солнечных лучей. Я бы не смог достать до самой нижней из них.

Только я поднялся, чтобы попробовать влезть на колючее дерево, как ко мне с гиканьем подбежали «красные», сорвали повязку.

И лишь это «убийство» спасло меня от настоящей гибели.

Как объяснил потом военрук, на ветках висели сброшенные во время войны с самолёта, какие-то особые мины.

Уж не знаю, какое судно, мимоходом остановившись на рейде Шикотана, отгрузило для местного магазинчика партию ящиков с бутылками пива.

Это было «Жигулевское» из Владивостока, с далёкого материка! Новость мгновенно распространилась по острову, и я раскошелился — купил аж два ящика для команды сейнера «Юрий Гагарин», на котором часто выходил то в Охотское море, то в Тихий океан на ночной лов сайры.

На рассвете после нескольких суток успешного промысла мы собирались ложиться на обратный курс, когда в ходовую рубку, где я находился рядом со штурвальным и капитаном Дмитрием Ивановичем Кавайкиным, вошёл заспанный радист.

Он протянул капитану радиограмму. Ге текст гласил: «По разведданным у вас на борту «Жигулевское». Предлагаем махнуться: ящик пива на ведро икры. Можем подойти через четверть часа. Артюхов».

— Капитан пограничного катера, — пояснил Дмитрий Иванович. — Мы ещё бутылки не откупорили, а они уже прознали. Ну, что дадим?

— Вы здесь главный, — ответил я, приглядываясь к яркой точке на экране локатора.

— Они уже вот они, — улыбнулся Кавайкин. — Невтерпеж. Вконец одичали. Что ж, ладно, дадим один ящик.

И радист отправился в радиорубку отбивать ответ.

Вслед за Кавайкиным я вышел наружу. С высоты капитанского мостика без локатора и бинокля виднелось мчащееся к нам по серой поверхности вод чёрное судёнышко. — Холодно. — сказал Кавайкин. — Вернись, надень бушлат.

Но я стоял, держался за покрытые росой ледяные поручни. Мы стопорили ход.

Ежась от утреннего ветерка, я думал о том, что все окружающее меня сейчас — океан, судно, его ставшая родной команда — всё станет миражом, воспоминанием точно так же, как отсюда казалась миражом моя московская жизнь, и соединить эти миры можно, только если я когда-нибудь о них напишу. То есть когда из их сплава в душе возникнет что-то третье…

Подчаливший катерок заглушил ход — сверху он казался просто моторной лодкой, правда, с государственным флагом на корме и спаренными пулемётами на носу.

Наши рыбаки быстро опустили на канате с крюком картонный ящик с пивом. Потом пограничники надёжно примотали к крюку дужку эмалированно ведра, полного красной икры. — В другой раз верните тару! — напомнил снизу военный моряк.

Запрокинутые лица были такими по–детски счастливыми, словно пограничники получили сказочный клад.

Катерок взревел двигателем, описал дугу вокруг нашего судна и вскоре превратился в исчезающую чёрную точку.