Обедом нас кормили по талонам в заводской столовой. Он состоял из водянистой безвкусной бурды на первое и пары ложек пшенной каши, слегка сдобренной прогорклым постным маслом. Штампованные жестяные тарелочки были так мелки, что поддевать ложкой их содержимое являлось задачей трудновыполнимой. Вот когда мы по достоинству оценили наши училищные обеды, казавшиеся прежде слабоватыми.

Как выдерживали рабочие свои полторы смены — уму просто непостижимо. Выглядели люди, особенно в ночные часы, крайне утомленными, и если случалась иногда какая задержка с деталями или механизмами, то задремывали тотчас возле своих рабочих мест, прикорнув под длинными цилиндрическими ребристыми батареями отопления, протянутыми вдоль стен огромного цеха.

Раз мы уже проходим практику по сборке боевых машин — значит, выпуск не за горами. Учитывая этот важный факт и руководствуясь известным присловьем «цыган уже шубу продал», срочно вымениваю у рабочего-станочника на свои теплые шерстяные носки симпатичный «засапожный» нож, который необходим в кочевой военной жизни, а на фронте тем более. У благоприобретенной финки среднего калибра было острое как бритва лезвие, отполированное до зеркального блеска, и красивая наборная рукоятка из разноцветного плексигласа. Думаю, мама простит меня за то, что я так распорядился ее теплым подарком. Однако через несколько дней радость моя была омрачена: помкомвзвода, рьяно справляющий свою должность, увидел у меня нож и конфисковал его, пообещав вернуть при выпуске. А сейчас — не положено!

Приехал неожиданно (для курсантов, во всяком случае) Главный маршал бронетанковых войск Федоренко. Побывал на различных занятиях. В 3-м батальоне тоже. На тактике отличился наш Перфильев, четко решивший вводную, предложенную маршалом: «В бою заклинило гильзу. Командир погиб. Ваши действия как механика-водителя?» Рассудительный и хладнокровный Перфильев, коротко подумав, сказал, что отведет машину в укрытие (в низину, за холм, за деревья и т. п.), а затем экипаж банником выбьет гильзу из казенника; после этого танк снова вступит в бой. Маршал похвалил: «Правильно, товарищ курсант! Никакого молодечества под прямым огнем! Иначе напрасно потеряете людей, а машина так и останется безоружной мишенью для врага».

Уже в темноте, после окончания учебного дня, Федоренко в сопровождении всего училищного начальства проходил из клуба вдоль линии казарм. Его заинтересовали тропинки на снегу, которые начинались за линейкой напротив каждого казарменного здания и веерообразно сходились в одном пункте — у входа в курсантскую столовую. Возле второго батальона маршал неожиданно круто повернул влево и, хотя сопровождающие пытались переключить его внимание на что-то другое, решительно направился туда, где низко над сугробами тускло светились узкие длинные оконца. Коренастый, плотный, в черной танкистской кожанке, он ворвался вместе с клубами белого морозного пара в почти пустую столовую, тесно уставленную множеством длинных дощатых столов в три ряда. Толстые ножки столов из неошкуренного дерева врыты в неровный земляной пол. Навстречу маршалу по проходу между столами разлетелся с докладом начальник столовой — розовощекий и пухленький старший лейтенант. Федоренко, сердито отдуваясь, выслушал и буркнул негромко, будто про себя:

— Старший лейтенант столовкой командует! Да тут и бабе делать нечего… — и, отстранив легонько спешившего начстоловой, приблизился к одному из столов, за которым «трудились» над ужином трое курсантов, видимо подмененные из наряда.

Приказав вскочившим с мест и вытянувшимся ребятам сесть и продолжать прием пищи, маршал поинтересовался:

— Как кормят, товарищи курсанты?

— Хорошо, товарищ маршал!

— Да мало… — с задумчивым лукавством добавил Федоренко в тон отвечавшему.

— Так точно! — чистосердечно поддакнул кто-то из ужинавших.

Диалог развеселил всех: офицеры за спиной маршала, и курсанты за столом, и сам Федоренко рассмеялись. Отыскав глазами начальника столовой, лицо которого из розового стало пунцовым, он сказал:

— Примите к сведению, товарищ старший лейтенант! — и устремился в «святая святых» — раздаточную.

На следующее утро в училище произведен был строевой смотр. Главная аллея, где маршировали батальоны, из-за гололедицы превратилась в настоящий каток, и ноги наши разъезжались, как у коровы на льду. Мы проходили в колонне по четыре, прижимая к плечу плечо, чтобы не оскользнуться и не испортить строя, а если кто из нас начинал вдруг «буксовать», его тотчас крепко подпирали с боков соседи по шеренге, увлекая за собой и не давая отстать. Словом, лицом в лед не ударили.

Среди ночи — подъем по тревоге. Привычно разобравшись по взводам и выстроившись в две шеренги вдоль нар, мы выслушиваем приказ о переходе на новую форму одежды и новые знаки различия. Затем командиры учебных отделений получили у старшин погоны, пуговицы и лычки (кому они положены) и раздали сладко позевывающим курсантам. Времени для приведения себя в надлежащий вид оставалось часа три, и мы торопливо принялись за дело. Никто из нас понятия не имел, как прикреплять погоны правильно, и поэтому каждый действовал по своему разумению.

За полчаса до подъема нас построили в две шеренги на «прешпекте», и первой шеренге было приказано сделать два шага вперед (отодвинуть ее подальше мешала пирамида с оружием). Начался осмотр. В шеренге, что осталась на месте, послышалось перешептывание, легкие смешки, которые переросли в неуставной хохот. Покатывались курсанты, растерянно хмурились старшины. Улыбались командиры взводов, смеялись глаза безрукого командира роты, который не мог, конечно, не присутствовать в этот ответственный момент «перевоплощения» своих воспитанников. Все наши командиры уже в новых мундирах и с новыми знаками различия — не то чтобы неузнаваемые, но какие-то непривычные на вид. Затем первая шеренга по команде сделала кругом и тоже неудержимо захохотала.