Поезд наш неторопливо пересчитывал стыки, поднимаясь на север. Все. «Гражданке» конец.

Поезд прибыл в Челябинск утром. И вот мы «строем», разномастные, пестря одеждой, являемся в ЧВАШМ — Челябинскую военную авиационную школу механиков.

Быстрая и четкая процедура приема, во время которой выясняется, что школа авиамехаников — это не авиационное училище (в Челябинске есть еще и ЧВАУ — Челябинское военное авиационное училище), — и нас отправляют в карантин. На лицах многих ребят разочарование, но изменить уже ничего нельзя.

Ночуем в малых палатках, строго расставленных в два длинных ряда по дну какого-то рва, должно быть открытого тира, а днем работаем. Ров вылизан до того чисто, что ни на дне его, ни на склонах не отыщешь и травинки. Вокруг серо и уныло.

Смешно: мы — карантинники, а нас в штатской одежде водят кормить в курсантскую столовую. А одежда на нас грязная: в ней работаем, в ней и спим прямо на земле, если не учитывать жиденького слоя соломы, поистертой боками наших предшественников. Мысленно благодарю отца за то, что с малых лет приучал меня к холоду и жесткой постели.

Курсанты настоящие, что дежурят по столовой, торопливо убирают со столов хлеб, не доеденный новичками во время очередного приема пищи. Поначалу мы не придавали этому никакого значения, так как у многих из нас в палатках еще не перевелись кое-какие «гражданские» припасы и мы были сыты.

Сразу сдружились с Дорошенко, соседом по палатке. Он из Донбасса, и фамилия у него историческая. Мой новый товарищ нежно любит свою Украину и подолгу, с увлечением рассказывает о ней, благо у нас, карантинников, свободного времени гораздо больше, чем у курсантов. Так узнал я много интересного о казачьем гетмане Дорошенко и его трагической судьбе, и об Устине Кармалюке, и про Наливайку, и Гонту, и Железняка, и Богдана Хмеля, и про многих других тоже славных казаков. А товарищ мой не просто рассказывал, он еще сопровождал диковинные запорожские истории пением: прервет повествование в самом захватывающем месте и, полузакрыв глаза, затянет по-украински вполголоса про старину. Очень люблю песни и запоминаю слова сразу, если песня стоящая. Гораздо хуже дело обстоит с мотивом, но в этом не моя вина. Первыми украинскими песнями, которым научил меня Дорошенко, были «Ой, на гори тай женци жнуть», «За Сыбиром сонце сходэ» и жизнерадостная «Ой, за гаем, гаем…». С особым удовольствием спивал Дорошенко «Ой, на гори…» Может быть, потому, что там упоминается его однофамилец или даже родич средневековый.

Здесь, в карантине, мне стукнуло восемнадцать. Вспомнил об этом только после отбоя, так как целый день работали и очень устали. Дорошенко, мой единственный сосед в не полностью заселенной палатке, сонным голосом поздравил меня и, желая сделать мне приятное, встряхнулся и грянул было: «Гей, козаче!» — но некстати возникший возле нашего «шатра» штатный командир взвода, сержант, помешал.

Все-таки чудесные у хохлов песни и так же крепко берут за сердце и тревожат душу, как и наши. Ваши — наши… Ерунда какая-то… Все мы — одного поля ягоды — русичи, русские.

Наконец мы — полноправные курсанты. После подъема нас прогнали сквозь санпропускник, где тщательно «санобработали», потом нарядили в старое обмундирование, сокращенно называемое «б/у», и перевели в двухэтажное кирпичное здание казармы. Наша учебная рота — на втором этаже. Койки здесь двухъярусные, металлические.

За нас немедленно крепко взялись: надо быстрей повытрясти «гражданскую» дурь, то есть некоторые штатские привычки. Много гоняют строевой и посылают на различные работы, главным образом «землеройные», очень трудоемкие. А это после зимы в Магнитке что-нибудь да значит. Хотя приемная комиссия и определила (нечаянно подсмотрел в медкарте), что упитанность у меня — средняя. Слово «упитанность» вызывает недоумение: мы же не сельскохозяйственные животные!

Год, как бушует война, а у нас в батальоне лишь недавно начались занятия. Время так уплотнено, что даже оправиться разрешается только по команде. Однако постепенно привыкаем к военному порядку. Авиационному — как многозначительно подчеркивает это ротный старшина. Без этого никак нельзя, когда множество незнакомых и разных людей собираются вместе, чтобы делать одно общее и очень важное дело.

В период «привыкания» не обходилось, особенно поначалу, без курьезов. Идем как-то утром на занятия. Запевала повел «Тачанку». Звонко разливается песня в свежем утреннем воздухе, бодро топает взвод, чутко прислушиваясь и готовый — дружно подхватить припев.

— «Видишь, облако клубится — кони мчатся впереди…» — закончил куплет запевала.

Тридцать молодых голосов грянули:

— «И-эх, тачанка, да ростовчанка, наша гордость и краса-а…» — но не успел взвод сделать четырех шагов, чтобы набрать воздуха в легкие, как кто-то из ребят, должно быть сбившись с ноги, торопливо выпалил, опередив всех: «Пу!..» — и тут же осекся испуганно. Неблагозвучный слог взвился высоко вверх и одиноко повис над строем, но через мгновение утонул в раскатах гомерического хохота, сотрясающего весь взвод.

Беловолосый толстогубый сержант, ведущий нас, от неожиданности отшатнулся в сторону, потом и сам прыснул в ладонь. Однако через несколько секунд он взял себя в руки и, вытирая выступившие слезы, еще не совсем окрепшим голосом скомандовал:

— Отставить, гы-гы… смех! Взво-од, стой!

Затем, повернув нас лицом к себе, кратко, но выразительно разъяснил, что «пукать» в центре расположения школы, да еще и находясь в строю, не положено… А тем курсантам, кто не чувствует ритма, посоветовал подхватывать песню вслед за всеми, главное же — срочно научиться отличать собственную левую ногу от правой.