Главная задача была теперь охранить белобородовского воина от смерти и довезти живым. Потому и снарядились легко. Остальные пятьдесят пять пудов медных денег Вертухин и Кузьма решили докупить в Билимбае. Или привезут в ассигнациях. Да еще сделали вывод, что пяток пудов подарят Белобородову от себя.

Ехали стороной, разбойничьими дорогами по Уральскому хребту. Самые страшные разбойники были им теперь больше друзья, чем государевы люди.

— Водочки-то, поди, попили, сударь, а мне даже за щекой не принесли, — упрекнул Кузьма барина.

Вертухин ничего не ответил.

— Сладкая была водочка? — не унимался Кузьма.

Вертухин вздохнул.

— Да разве такие дела делаются без водочки, — сказал он. — Но не водочкой я их пронял.

— Чем же ино?

Вертухин опять помолчал, соображая, не много ли чести денщику знать, что носит в себе офицер императорской армии.

Но никакой человек не может хранить свои тайны в одиночку.

— Хреном его превосходительства Николая Акинфиевича Демидова, — сказал он.

— В это никак нельзя поверить! — воскликнул Кузьма.

— Тем не менее это так, — подтвердил Вертухин. — Это было великое дело!

— Просто не помещается в голове! — изумлялся Кузьма.

Вертухин смотрел на снежные поляны вдоль дороги, будто не слыша восклицаний Кузьмы. Снег и солнце заигрывали друг с другом, лиса надменно бежала меж елей, не обращая внимания на Пушку. Лицо Вертухина было серьезно и торжественно.

— Колесопроводы Черепановых на пять вершков шире, нежели у Стефенсона, — сказал он наконец значительно. — А у паровой телеги присутствует дышло обратного хода. Да еще, заметь, трубок шесть с половиною дюжин.

— Каких трубок? — спросил Кузьма испуганно.

— Для усиления жара!

— Не может быть, чтобы шесть с половиною дюжин! — сказал Кузьма.

— Я сам читал показания иностранного механика, — заверил его Вертухин. — Ровно шесть с половиною дюжин и ни одной меньше.

— Этого нет нигде, даже в Казани! — удивление Кузьмы достигло крайней степени горячности.

— При чем тут Казань? — сказал Вертухин.

— В тамошней канцелярии нет ни одного честного человека, — пояснил Кузьма. — А на базаре одни воры. И продавцы воры, и покупатели воры. И те, кто просто ходит поглазеть на товар, тоже воры. Такого больше на всем белом свете не найдешь. Но шесть с половиною дюжин трубок для усиления жара нет даже в Казани.

— При этом паровая телега Черепановых возит двести пудов пассажиров! — сказал Вертухин. — И колесопроводы на хрен шире!

— И что сие означает?

Кузьма изумлялся необыкновенности паровой телеги Черепановых, но никак не мог понять витиеватой мысли барина и пребывал в самом плачевном образе: коверкал рожи, дергал себя за бороду, а то хлопал рукавицей по шапке, будто проверяя, цела ли голова.

— Ежели колесопроводы широкие, повозка с пассажирами идет покойно, — Вертухин расставил руки и показал движение паровой телеги по невидимым колесопроводам. — Можно глядеться в зеркало, а девка той порой будет тебе накладывать румяны…

— Да на что мне румяны?! — Кузьма схватился рукой за поросшие волосом щеки.

— Тебе-то ни на что, а императрице Екатерине Великой девка наложит румяны, покуда она в оной повозке едет в Царское Село.

— Изрядно! — сказал Кузьма с облегчением.

— Да вовсе не изрядно, а хуже того не бывает! — возразил Вертухин. — Вить великий князь Павел Петрович, неметчиной смущенный, пустил в Царское Село стефенсонову пароходку, а не паровую телегу Черепановых. Хотя у Стефенсона только две дюжины трубок.

— Только две дюжины трубок, а ее в Царское Село! — воскликнул Кузьма потрясенно.

— Теперь рассуди сам, — продолжал Вертухин. — В городе Нижнем Тагиле ходит русская паровая телега, с коей не сравнится ни одна во всем свете. А великий князь привозит в Санкт-Петербург аглицкую пароходку, коя на узких колесопроводах будет так шататься да в плечи императрицу торкать, что без синяков она в Царское Село не приедет.

— Да его выпороть за это мало! — вскрикнул Кузьма и прикусил язык, испуганно глядя на барина.

— Матушка императрица его выпорет, — убежденно сказал Вертухин. — Коли узнает, что есть пароходка лучше, причем русская. Да еще под домашний арест посадит. Вить она не устает повторять, что сама русская баба, только украденная да насильно отданная в неметчину на двадцать пять лет, а потом на родину возвращенная. Она неметчины не переносит, как лютой заразы.

— И вы, сударь, сказали Мельникову, чтобы помалкивал о происшествии с Александром Гумбольдтом и великому князю не докладывал?