При виде преображенного Полушкина Кузьма, поднявшийся было из саней, в изумлении сел на Пушку, ненароком подвернувшуюся ему под зад.

«Э, брат, — сказал он сам себе. — Вот где оружие пострашнее ружей и медных денег».

— А это кто таков?! — сказал Хвостаков, показывая на Полушкина.

— Конюший Билимбаевского завода Прокоп Полушкин, сын Чертячьев.

— А где благонравная моя супруга Айгуль Мехмет-Эминова? — спросил Хвостаков, подслеповато глядя на Прокопа Полушкина. — Наполняющая меня счастьем, сколько участь человеческая счастья совмещать может.

— Оне изволили остаться в кибитке, — глухо, как из подземелья, откликнулся Полушкин. — А меня выслали вашу честь сопровождать.

— Чья благонравная супруга Айгуль?! — насилу прошептал Вертухин, почти теряя сознание.

Из кибитки выпала еще одна гора, меньшего размера, но в остальном неотличимая от прочих, и кинулась к Вертухину, скидывая на бегу соболиную шапку и показывая головку, прекрасней коей на свете еще не было.

— Айгуль! — Вертухин в изнеможении любви сел на дорогу.

Нет человеческой возможности описать последовавшую засим сцену. По указу императрицы высочайшую турецкую шпионку выслали в город Березов, в дом, где кончил свои дни самый прожорливый птенец гнезда Петрова — Александр Меншиков. Хвостакову же дали возможность сопровождать ее жизненный путь, покуда сил у него хватит. Хвостаков от счастья отрастил усы, покрасил их в турецкий цвет — агатовый с лунным отблеском, — потом срезал, как неподобающие при дворе, приказал слуге наклеить их на пергамент и прикреплял каждый раз, являясь пред очи возлюбенной. На поясе у него теперь неизменно висел ятаган, но деревянный, коим он давил клопов в постоялых дворах. Клопов в России, как и в Турции, было много больше, чем жирафов. Хвостаков разузнал, что ятаганы и вообще-то с самого начала были изобретены для клопов, но никому не доверял сию тайну. Он стал самым отчаянным турком на свете и снимал обувь даже при посещении деревенской уборной. Дважды его босые ноги насмерть примерзали к ледяным доскам, он отрывал их с кровью и слезами и по неделе не мог ходить, но своей новообретенной привычке не изменил.

Единственное, что ему не давалось — турецкий язык. Он и русский-то употреблял с пробелами, поелику междометия и слова восклицательные знал хорошо, а то, что между ними, — нетвердо. А в большом волнении изъяснялся знаками: знаком твердым и знаком мягким, посему говорить с ним большие труды надобны были.

— Да как сие несчастье произойти могло, что стала ты женою сего варвара?! — воскликнул Вертухин на турецком языке, коим владел, как сам Мехмет-Эмин, и встал с дороги.

Айгуль, заливаясь слезами, поведала о своих злоключениях.

— Что скажешь ты, колода дубовая? — обратился Вертухин к своему недавнему другу.

— Б…дь! — сказал Хвостаков.

— Кто б…дь?! — грозно возвысил голос Вертухин.

— Я! — быстро сказал Хвостаков.

— Как же теперь быть?! — воскликнул Вертухин так горестно, что глаз чубарого видимый отсюда, с дороги, наполнился крупной, как волчья ягода, слезою.

— Сей же момент! — сказал Хвостаков. — На хрен!

Усы у него и на солнце отсвечивали луною. Страшно было подумать, какое сверкание производят они бездонной зимней ночью.

— В двух верстах за нами едет стража, — сказал в раструб сын Чертячьев, аглицкое чудовище.

Хвостаков полетел к кибитке, ногтями, как граблями, расчищая дорогу к ней.

— Здоровье оно здоровье! Нездоровому и жизнь супружеская не в ум!

— Друг мой бесценный, тебе нельзя волноваться! — вдруг закричал он так, что турчанка вздрогнула, зашаталась и едва не упала. — У тебя перестанет расти грудь. Куда я буду преклонять свою голову?!

— Судьбу не переменишь, — сказала Айгуль Вертухину.

— Да ведь он тебя щупать будет! — вскрикнул Вертухин. — Ты, знать, сама этого хочешь!

— Я не дамся, — пообещала она.

— Нет, ты сама этого хочешь! — воскликнул Вертухин. — Едем со мною!

— Я не могу, Дементий. Не моя воля, а дяди Мехмет-Эмина.

— Записывай день, час и минуту, когда этот экспонат кунсткамеры будет тебя щупать! — обуянный ревностью, сказал Вертухин.

Сердце его наполнилось таким терзанием, а ум такими вымыслами об отмщении, что и ногам стало горячо на крепком северном морозе.

Из-за поворота показалась стража числом двух на добрых конях. Вертухин схватил Айгуль за руки, нагретые в тулупе до болезненного жару.

Всадники приближались. У влюбленных не было сил разжать сплетенные в последних объятиях пальцы.

Передний из стражников выхватил из-за пояса драгунскую саблю и что-то кричал звериным голосом.

Еще минута и не видать больше Вертухину белого света!

Кузьма бросился к чубарому и вывел его на дорогу.

— Барин, — крикнул он, — надо топтать их, как куриц! Или из нас двоих сделают саблями четверых!