Англо-американские войска высадились на острове 10 июля (в числе их командующих был и генерал Джордж Паттон). Они стремительно сломили оборону немецких и итальянских частей. Последние, кстати сказать, оказывали чисто символическое сопротивление. Высадка на материк оставалась лишь вопросом времени. Муссолини знал, что бессилен противостоять ей. Именно эта дилемма и ее неизбежное воздействие на его политическую жизнеспособность в последние месяцы существенно подтачивали его моральный дух и усугубляли давние – и до известной степени загадочные – проблемы со здоровьем.

Во время встречи с Гитлером Муссолини надеялся, что немцы согласятся отправить подкрепления для обороны Сицилии и поддержки внутренней политики дуче, однако существенной и незамедлительной помощи явно не предвиделось. Ресурсы нацистской Германии и без того были на пределе, а Гитлер имел сильные сомнения в желании Италии продолжать войну. В промежуточные дни Муссолини решил избрать жесткую линию поведения с немцами и сделать попытку добиться поддержки со стороны императорской Японии.

«Прошу вас срочно информировать Токио, – сказал Муссолини Хидаке, – о моем решении во вторник отправить в Берлин ноту, в которой будет говориться о том, что если Германия не предоставит Италии требуемую военную помощь, то она будет вынуждена объявить, что более не в состоянии выполнять свои союзнические обязательства. К сожалению, обстановка сложилась именно таким образом, и Берлин должен это понимать. Для того чтобы воевать, нужно оружие». Целых три года после того, как Гитлер втянул Италию в войну, дуче отчаянно пытался предотвратить неизбежное.

После встречи с японским дипломатом Муссолини покинул палаццо «Венеция» и проехал через рабочий квартал Сан-Лоренцо, сильно разрушенный после налета англо-американской авиации. Следует отметить, что итальянцы никогда не хотели развязанной Муссолини войны, несмотря на повсеместное присутствие лозунгов типа «Муссолини всегда прав», и, когда военные действия приблизились к порогу Италии, они начали, особенно не афишируя это, проклинать решение диктатора связать судьбу страны с ненавистной нацистской Германией, расовая политика которой всегда ужасала их.

Когда Муссолини вышел из автомобиля, ему высказали обязательные приветствия несколько усталых мужчин и женщин, копавшихся в развалинах. Как он позднее вспоминал: «Меня сразу окружила толпа, радостно приветствовавшая меня». Он приказал сопровождавшему его генералу Энцо Гальбиати раздать имеющиеся у него деньги этим людям. (Сам Муссолини обычно никогда не носил с собой наличных денег.)

Похоже, что подобный прием, оказанный ему среди развалин Рима, вызвал у него гордость. Что, впрочем, не вызывает особого удивления. Одинокий диктатор всегда получал больше удовольствия от взаимопонимания с народными массами, реального или воображаемого, чем от личных отношений с близким окружением.

В Риме стояло удивительно душное лето, и в этот воскресный день город начал, образно говоря, увядать под жгучими лучами средиземноморского солнца.

«Невыносимый летний зной давил на души людей, – вспоминал Муссолини, бывший некогда журналистом и воображавший себя писателем, – и тяжким бременем давит с неподвижного неба на Рим». В три часа дня дуче отправился на виллу Торлония, уютное поместье в местечке Фраскатти, где его с чашкой супа и пророчествами в духе легендарной Кассандры ожидала жена, Ракеле.

«Я съел свой обычный завтрак, – вспоминал он, – провел примерно час за разговором с женой в музыкальной комнате. Моя супруга пребывала в крайне подавленном состоянии и высказала опасения, что вскоре должно случиться что-то очень важное». Мнительная Ракеле умоляла мужа отказаться от встречи с королем, но дуче отмахнулся от ее предостережений. Он заявил ей, что нисколько не боится Виктора Эммануила. Король – его друг.

Муссолини не знал, что его друг король вступил в контакт с итальянскими генералами и был главной фигурой заговора, имевшего целью лишить диктатора власти и свергнуть фашистский режим, существовавший в Италии уже 21 год. По мнению короля, голосование Большого фашистского совета было удобным предлогом расставить ловушку для Муссолини, которая была намного более экстремальной, чем что-либо другое, предусмотренное большинством ставленников дуче в Gran Consiglio, которые желали дать стране новее руководство, не совершая политического самоубийства путем уничтожения фашизма. Неожиданная просьба Муссолини разрешить ему заехать в резиденцию короля расстроила план заговорщиков осуществить намеченный на завтра государственный переворот. Однако король и его единомышленники решили не отказывать дуче, который бессознательно ускорил свой уход с политической сцены.

Примерно в пять часов дня «альфа-ромео» Муссолини проехала чрез чугунные ворота виллы «Савойя», резиденции Виктора Эммануила, расположенной на окраине итальянской столицы.

Дуче, одетый в темно-синий костюм и черную фетровую шляпу, увидел многочисленных карабинеров, расставленных по всему саду. Он заметил не всех – часть охранников прятались в кустах. Однако присутствие вооруженной охраны не вызвало подозрений у диктатора. Муссолини совершенно беззаботно прошел в самое сердце зловещей паутины заговора.

Когда он приблизился к вилле, то увидел на ступеньках здания Виктора Эммануила. Король был невысокого роста – чуть выше, чем метр пятьдесят. На нем был маршальский мундир. После короткого обмена любезностями и обсуждения погоды дуче последовал за королем в гостиную, где они остались одни. Муссолини принялся рассказывать о заседании Совета, сведя к минимуму важность голосования, а также его легальные результаты, когда король неожиданно оборвал его.

«Мой дорогой дуче, так больше не может продолжаться, – произнес король. – Италия на пороге катастрофы. Моральный дух армии упал чрезвычайно низко и солдаты больше не хотят воевать. Альпийские стрелки распевают песню о том, что сыты по горло войной Муссолини». В следующее мгновение, вероятно, показавшееся Муссолини сюрреалистической картиной, король процитировал пару строк («Долой Муссолини, убийцу альпийских стрелков»), которые диктатор выслушал в молчании.