– Ночью? С какой стати мне было вызывать милицию ночью? Мало ли кто под моими окнами шляется, что же мне, всякий раз милицию из-за этого вызывать?

Ага! Стало быть, слышал ты все, голубок. И звук шагов слышал, снег в ночной тишине скрипит так, что и при закрытой форточке слышно станет. А она у вас наверняка открыта была. Пенсионеры не любят духоты, и без того бессонница покоя не дает.

Слышал ты, стало быть, и драку – если она имела место быть, и разговор какой-нибудь или ссору, в результате чего Павлушка получил удар ножом в сердце.

Она рассмеялась догадливо и, поиграв бровями, проговорила:

– А они ссорились?

– Кто?! – хотел было он снова возмутиться, но тут же смолк под ее все понимающим взглядом, сгорбился и рукой махнул, досадливо крякнув.

– Сергей Васильевич, я ведь все прекрасно понимаю, – начала Наталья вкрадчиво. – Ночь. У вас первый этаж. Тут самим бы не схлопотать, коли вступишься. Так ведь?

Он лишь еще сильнее сгорбился, опустил руки между коленок и голову отвернул к стене.

– Да и на улицу выходить после всего, что случилось, опасно. А ну как убийца не один, а ну как их целая банда. Слышали, что натворили на Крушининой? Говорят, весь бар разметали. Погибший, говорят, там тоже отдыхал прошлым вечером.

– Один он был, – обмякнув как-то сразу, обронил Сахаров Сергей Васильевич.

– Кто был один?

– Убийца! Кто-кто!..

– Вы его рассмотрели?

– Нет. Лица не рассмотрел. Одежда темная, шапка на глаза надвинута сильно. Походка еще такая смешная, словно катится он…

– Он что же, потом на свет выходил? За домом-то тьма кромешная.

– Так машина у него там стояла! – Сахаров глянул на нее, как на дурочку.

Ну что, в самом деле, непонятливая такая. Он рассказывает ей все, как было, а она вопросы наивные задает.

– Понятно, – проговорила она, улыбнулась ему. – Кофе вы отличный готовите, Сергей Васильевич. Можно еще чашечку?

– Да жалко, что ли! – он заметно расслабился.

Раз прокурорская дамочка лыбится и кофе еще просит, стало быть, ничего к нему не имеет, никаких претензий. Да и в чем его вина-то? В чем?! В том, что перепугался насмерть? В том, что решил до утра подождать и подстраховаться? И не из-за трусости опять же, а из природной осторожности. И Верку жалко. Он с весны как уедет на дачу, так к осени только и возвращается. А она одна тут, на первом этаже, с окнами на пустырь. Подходи любой, каменюкой по окнам, и делай со старухой, что хочешь.

А долг свой гражданский он выполнил! Пускай и не сразу, а подождал, пока народ начнет по двору сновать. Но ведь не дал же парня снегом-то засыпать, не дал! А то искала бы его мать до первой оттепели. Убивалась бы!

– Итак, давайте все по порядку, Сергей Васильевич. Что заставило вас выглянуть в окно этой ночью? Вы ведь не спали еще?

– Дак бессонница, провалиться бы ей! Да и привычка многолетняя. Ночные вахты – они, знаете ли, бесследно не проходят. Днем вот порой разморит так, что хоть в очереди в магазине засыпай. А ночью бесполезно! Верка спит до храпа. Позавидовать можно, а я нет. Она вот как рассопится, иной раз даже зло берет. Она спит, а я по квартире мотаюсь.

– Что вас насторожило? И в котором часу это было? – решила направить его в нужное русло Наталья.

Не останови его, станет сейчас еще и про таблетки со снотворным рассказывать, которых перепробовал тьму-тьмущую.

– Около двенадцати ночи. Я встал как раз, что-то сердце жмет и жмет, походил, на кухню сходил водички попить. В окно глянул, Пашка по двору бежит.

– У вас окна на три стороны выходят? – уточнила она на всякий случай.

– Да, во двор выходят окно кухни и спальни маленькой, детская раньше была. Старшему принадлежала, сейчас-то…

– На пустырь – ваша спальня? – снова прервала она его.

– Да, на пустырь – наша. А на проспект гостиная выходит окнами. Трехкомнатная у нас, если успели заметить. Хорошая квартира, правда, кухня маленькая. Что вот это за кухня? Так, скворечник! А комнаты хорошие…

– А что Павел во дворе делал, вы говорите?

Да, Сергей Васильевич любил, по всей видимости, отвлекаться. Не останови его вовремя, начнет и молодость вспоминать, и спортивные успехи своих детей, а там и до истории знакомства с Верой Васильевной недалеко.

– По двору бежал, голову вверх задравши.

– А голову зачем задирал, как думаете?

– На окна свои небось смотрел. Мать его небось ждала, а он, может, с ней видеться не хотел. А может, и обнюханный какой был. Хоть о покойниках или хорошо, или ничего, но… – Сергей Васильевич немного пожевал губами, старательно подбирая слова. – Дурная молва о нем шла. И то ведь верно! Малому двадцать пять лет, а он нигде не работал. На что жил?! Машина у него одно время была шикарная, так пропил, болтают. А потом и вовсе про него бабы говорили, что он наркоман.

– И долго он был во дворе?

– Да нет, не очень. Он за угол пошел. Такое меня зло взяло, просто жуть! Квартира под боком, а они за угол! Ну, все углы обоссали, прости господи. Вы меня, конечно, извините, но вот иной раз просто кипятком хочется из окна плеснуть в места их непотребные.

Наталья выразительно посмотрела на него.

– Да не стал я никакого кипятка наливать, – слегка покраснел Сергей Васильевич. – Не успел бы. Его ведь, кипяток-то, канистрами наготове нужно держать, столько желающих обоссать наш угол. Шугануть просто Пашку хотел, зашуметь то есть. А пока дошел, пока занавеску пристроил. Сама-то жуть как ругается, когда я шторку тереблю. У нее ведь складочки, петелька к петельке висит, на равных расстояниях, вот как! Шумит на меня!

– Итак, вы влезли на подоконник, открыли форточку, выглянули, и что дальше?

Наталья бесцеремонно перебила Сахарова. Ей нужно было выудить из этого охранника со стажем как можно больше информации. Не всякий раз так везет! Не всякий раз такой свидетель попадается. Мало того, что в своем уме и им на руку бессонницей страдающий, так еще и наблюдательность в нем контролерским ремеслом взращена, на зависть каждому. Надо доить мужика по полной программе!

– Пока старые кости взгромоздил на подоконник, Пашка уже за сугроб сиганул. Думаю, подожду мерзавца, когда возвращаться станет. Голову в окно высунул, глаза к темноте попривыкли, видать стало совсем хорошо. От снега, луна опять же, хоть и убывающая, но яркая. Так я еще очки прихватил по дороге.

– Долго ждать пришлось?

– Нет. Я его через минуту увидал.

– Кого? Павла?

– Нет, второго. Убийцу, значит. Смотрю, идет еще один зассанец! Ну, думаю, я тебе щас… А потом что-то меня в нем насторожило, знаете. Как-то шел он…

– Как? Осторожно?

– Крался он будто бы. У нас так на заводе вдоль заборов несуны обычно крались. Сопрут, прости господи, моток шерсти и к забору. А там, на другой стороне, у них уже стрелка. Там уже их броса ждут. Они уж изучили, во сколько охрана объезд делает. Вот и в промежутках, значит, ловчились. Только ведь и мы не дураки. Мы их повадки тоже досконально изучили. Как глянем, какой вдоль забора крадется, так…

– Значит, второй человек, тот, что шел за Павлом, шел крадучись, и вас это насторожило, так?

Она понемногу начала приходить в тихое бешенство. Разговаривают уже пятнадцать минут, а все не с места. Все топчутся на теме естественных потребностей его соседей. И до убийства, кажется, так и не дойдут.

– Конечно, насторожило! Чего это, думаю, он так осторожничает в сугробе-то? Уж не извращенец ли какой? Пашка по нужде пошел, а этот подглядывать удумал? Стою, голова в форточке аж замерзла, а молчу. Думаю, что дальше будет.

– И что же дальше?

– А потом он услыхал, как Пашка возвращается, и замер за выступом. Там ведь этот сугроб, что айсберг! Одни торосы и сталактиты… – Он снова хотел было уйти от темы, но вовремя спохватился, наверное, поймал ее умоляющий взгляд. – Так вот этот в шапке так притаился, значит, и ждет. Думаю, может, Пашка ему и не нужен. Может, он просто стесняется при нем. А может, думаю, и присесть решил под моими окнами. Ну… Вы понимаете, о чем я?

Она понимала и кивнула, стиснув зубы.

– Ох, какое меня тогда зло взяло. Ну, думаю, тебя-то я уж точно кипятком оболью, как присядешь. А потом… Пашка как протопал мимо окна, этот за ним следом шасть. И прямо бегом. Тот дурачок еще у угла притормозил, а этот на него как бросится. Ножа-то я не видал, не рассмотреть. А вот то, что Пашка после этого упал и не шевельнулся больше, это видно было.

– И что было дальше? Как вам удалось рассмотреть того человека? Его машину?

– Так я, себя не помня, с подоконника-то соскочил и бегом в кухню. Ах ты, думаю, падла! Вы уж извините, бога ради, но хоть Пашка и говнюк был, но не убивать же за это… – Он кивнул куда-то вверх и проговорил с печалью: – Мать-то теперь без памяти. Один он у нее был. Все для него. Вот и избаловала…

– Вы успели на кухню вовремя?

– Да. – Сергей Васильевич с азартным блеском в глазах понизил голос до шепота. – Тот человек замешкался. Руки об снег вытирал. Или то, что в руках у него было. Потом вприпрыжку до машины, сел и уехал. А я до утра не спал! Чуть начал народ по двору шастать да снегоуборочная заработала, сразу в милицию и позвонил. Думаю, ведь засыплют сейчас парня. Душа-то болит!..

А если бы Павел был жив после того, как убийца нанес ему удар? А если бы удар был не смертельный и тот медленно умирал потом на морозе, теряя кровь? А если бы установили, что он умер от переохлаждения, а не от того, что нож точно вошел в сердце, скользнув меж ребрами?

Как тогда бы ты себя чувствовал, Сергей Васильевич, выполнивший свой гражданский долг с опозданием почти в восемь часов?

Загаженный пустырь покоя ему не дает. Собственная пенсионерская безопасность волнует. Складки опять же на портьерах должны лежать симметрично и красиво, а то супруга гневаться станет. Воспоминания о несунах, крадущихся вдоль заводских заборов, нет-нет да кольнут в сердце: а сколько их там теперь без него не поймано. А то, что молодого парня мать не дождалась домой и он пролежал на снегу без движения всю ночь, волновать стало ближе к утру. И то потому, что снегом того завалить могли. И он лежал бы там, под толщей погребенный, стал бы разлагаться и вонять потом. Ни форточку не открыть, ни в окно выглянуть…

Наталье Евгеньевне стало горько и обидно.

Сидит вот напротив убеленный сединами, крепкий еще мужик. Где ему было ломаться-то? На проходной? Или когда за несунами бегал? Сидит и поводит сверкающими очами по сторонам, победно поводит. Он ли не герой? Благородно же поступил, по-человечески. Позвонил, сигнализировал, пускай и с опозданием…

– Номер и марку автомобиля, на которой скрылся убийца, не запомнили?

Расточать улыбки Сахарову больше не хотелось.

– В марках плохо разбираюсь. Такая большая, мордатая, черная. Может, темно-синяя, а может, темно-коричневая или бордовая, ночь же. От фонаря какой свет? – начал вспоминать Сахаров, насупившись от ее сухости, и это вместо «спасибо». – Номер тоже не запомнил…

И глянул на нее с паскудной ухмылкой, из чего она сделала вывод: все он рассмотрел и запомнил. Но теперь станет жилы с них тянуть или письмо благодарственное с премией за помощь в поимке особо опасного преступника.

Всю-то информацию ему не сокрыть и не переврать, а ну как кто-то еще ту машину из окна видел. Ведь пойдут с опросом по квартирам. Кто-нибудь возьмет и ляпнет, что стоял темно-вишневый джип «Тойота» у них во дворе, и номерные знаки такие-то и такие. А лучше вот так вот на дурачка проскочить. И так много чего сообщил, почти за руку к убийце привел. Пускай теперь сами свой хлеб отрабатывают. А то скуксила физиономию молодуха в штанищах, будто он не понял, с чего ее воротит.

Не ко времени он в милицию позвонил. С духом собирался долго. А он мог и вообще не звонить. Его могла Наташка-дворничиха найти вместо него.

– Так что с номерами?

– Вот точно не помню, – фальшиво покаялся старый вохровец и даже руки к груди приложил, в которой билось лживое сердце. – Помню, что первая вроде единица была, а может, четверка, а последняя семь. Точно, семь последняя. А больше ни-ни…

Ищите, умники! Лопатьте базы свои компьютерные, не спите ноченек! Не ему же одному не спать из-за наркоманов всяких, задумавших сдохнуть под его окнами. Ищите, а он понаблюдает со стороны, как быстро у вас это получится без его помощи.

Приблизительно такое гаденькое торжество читалось сейчас на самодовольной физиономии Сахарова Сергея Васильевича.

И была бы ее воля…

А нет ее, воли-то! Ни уличить его было не в чем, ни предъявить ему было нечего.

Понимали это оба. Простились сухо, взяв и дав обещание явиться в прокуратуру по первому зову.

Вова Лесовский с унылым видом ждал ее возле машины, засыпав снег под ногами дюжиной окурков.

– Чего столько куришь, Володь? – она потрепала его по плечу. – У матери погибшего был?

– Был.

– И?

– Пусто! Рыдает, ничего не знает, ничего знать и слышать о гибели сына не желает. Шок, одним словом. А у тебя? Есть что-нибудь?

– Что-нибудь есть. Наблюдательный, мать его, наш господин Сахаров, видел убийцу собственными глазами.

Не удержавшись, выругалась. Хотя сама штрафовала ребят за выражения и даже баночку из-под кофе для этой цели поставила на подоконник. Та редко когда пустовала, но ее взносов туда почти не поступало. А сейчас вот не выдержала, оскорбилась за погибшего, пускай и непутевого Павлушку.

– Да ну! Поехали, расскажешь по дороге…

Удача улыбнулась Кагорову лишь на третий день его безуспешных попыток отыскать в биографии своей покойной супруги грязное пятно.

Ну не могла она быть безупречной, его прекрасная покойница, даже после неожиданной кончины своей не дающая ему покоя. Потому что не бывает идеальных людей. Не бывает безупречных. У каждого свой скелет в шкафу. Лилька тоже должна была его иметь. Непременно. За что-то же ее отправили на тот свет! Кому-то дорогу она перепахала своей неподражаемой выдержкой и самообладанием. Кому, как не ему, знать, в какое бешенство мог привести ее ледяной взгляд, тон, укоряющий тебя в несовершенстве. Ей даже лишних слов произносить не нужно было. Достаточно было этого вот поганого взгляда из-под порхающих густых ресниц.

Сука! Ледяная отвратительная сука, до сих пор не дающая ему покоя.

И даже не в ревности дело было, это на тот случай, если она ему изменяла при жизни. И даже не в том, что его продолжали трепать прокуратура и милиция, вызывая через день.

На первое ему было наплевать… почти. А от второго он как-нибудь отделается, потому что не было у правоохранительных органов на него ничего.

Итак, он начал с ее домашнего компьютера и бумаг в столе ее кабинета. Что пытался найти, и сам не знал. Может, письма какие-нибудь. Может, фотографии или подарки…

Ничего не нашел. Никакого компромата. В компьютере даже музыкальных файлов не было, какие уж тут фотографии. В столе образцовый порядок, даже противно, будто в морге, честное слово.

Тогда Кагоров начал копаться в ее шкафах с тряпьем. Может, хоть там что-то найдется! Может, кожаные трусы или наручники, ошейник. Накидал в спальне кучу-малу из ее тряпок. Ничего! Ни единого намека на то, что Лилия тайно грешила, да еще с извращениями.

Непогрешимая сука! Фригидная непогрешимая сука!!!

Примерно так думал о ней Кагоров, переворачивая свой дом вверх дном. Измучился от бесплодных поисков, разозлился и наорал на домработницу, которая начала Лилькины тряпки обратно по шкафам распихивать.

– Ну что вы делаете, Ада Георгиевна?!

– А что?

Она испуганно прижала Лилькины лифчики к своей впалой груди. Ведь и домработницу нашла себе под стать – тарань таранью, будто нарочно где ее высушивала, а потом в дом привела.

– Зачем, спрашиваю, вещи моей покойной жены в шкаф суете?

Он стоял, похлопывая себе по ляжке свернутой газетой, где снова наткнулся на большую статью о новогоднем происшествии. Думал, что уже позабыли. Думал, что пора бы уже позабыть. Он-то старается! Ан нет.

Писака каких только предположений не делал, ноги бы ему выкорчевать. Додумался даже до самоубийства страдающей запущенной формой лейкемии несчастной госпожи Кагоровой. Не могла, мол, она позволить страшной болезни исказить ее совершенное тело и лицо. Взяла, мол, и отравилась.

Ну брехня же! Такая брехня, что стошнить может!

Лилька с каждой новой родинкой, с каждым крохотным прыщиком в больницу неслась. Раз в месяц сдавала все анализы, строго контролировала свой вес, уровень холестерина и сахара в крови. Массаж, обертывания, целебные травы. О какой запущенной форме страшной болезни речь идти может?!

Вскользь была затронута тема ревности. Молочный король, мол, хоть и обладает несметным богатством, но так до уровня покойной супруги и не поднялся. И это не давало ему покоя, это выводило его из себя, вот он, мол, и отравил несчастную.

Здесь Кагоров частично признал правоту бумагомарателя. Не так уж и не прав тот был, предполагая подобное. Только не рвался он к уровню покойной Лильки. Ему и на своем было комфортно. А ненавидел он ее совсем за другое. За то, что…

Кстати, а за что конкретно он ее ненавидел? За то, что дистанцию между собой и им держала все эти годы? За то, что жизни не признавала настоящей, выдумав себе изысканно-фарфоровую с золотой каемкой? За то, что ни разу за эти годы не захотела от него ребенка и ни разу не заорала на него, не заорала под ним?

Да много за что он ненавидел ее…

И травить он ее не собирался, это точно. Собирался устроить ей несчастный случай, продумав все детально и взвесив все до мелочей.

А что подумают, если будет вот так…

А что будет, если получится так, а не этак…

Все варианты были у него отработаны. Все нюансы. И травить он ее не собирался точно.

Это мороки одной сколько. Где-то надо взять яд. Как-то потом его ей подсыпать прилюдно, чтобы никто не заметил. Не дома же ее за завтраком было травить. Это же вообще идиотизм.

А вот кто-то с этим очень успешно справился, между прочим. Узнать бы кто, да…

Да руку ему пожать и поблагодарить сердечно. Он ведь теперь свободен, и еще как! Он теперь свободен и от брачных уз, и от необходимости совершать убийство, которое, может, до смерти бы его замучило, повторяясь в его снах.

– И куда же мне все это, Митенька?

Ада Георгиевна продолжала прижимать к себе Лилькино белье.

– Сложите все в коробки и поставьте к дверям, я отвезу.

– Куда?! – ужаснулась домработница, решившая, что он собирается все это выбросить на свалку. – Здесь же все такое дорогое! Шубы… Костюмы… Разве можно такие вещи выбрасывать?!

– Не собираюсь я ничего выбрасывать, Ада Георгиевна! – снова повысил голос на домработницу Кагоров.

Она его раздражала уже одним тем, что была нанята покойной супругой. Ну и, разумеется, тем, что не являлась обладательницей пышных форм и прелестной мордашки. С такой-то он бы теперь на груде этого барахла покувыркался…

Черт, а ведь и правда! У него давно уже не было женщины. Очень давно! В новогоднюю ночь только и получилось со Стаськой под лестницей, а потом все. Потом как отрезало.

Лилька преставилась. Менты нервы треплют. А тут он еще и в поиски какие-то ударился. А переспать теперь с кем-нибудь не помешало бы. Совсем даже нет.

– Собирайте все в коробки и быстро, – скомандовал Кагоров, решив проехаться до модельного агентства своей покойной жены.

Там он поговорит с заместительницей Лилии, попросит ее пристроить по комиссионкам тряпки. Не раздаривать же, в самом деле, такое добро. Ну и заодно девчурку себе там какую-нибудь сцапает.

Нет, для начала он, конечно же, в Лилькин кабинет наведается. Там все прошмонает. Может, что-то да натолкнет его на мысль о возможном отравителе. Потом соберет их всех, устроит поминки, вчера как раз девять дней было. Посидит, понаблюдает. И чья мордашка меньше всего будет изображать скорбь, ту он и поимеет.

Не нужны ему скорбящие, скука с ними будет, слюни, сопли.

Ах, как такое могло случиться! Ах, как нам без нее тут туго, плохо, гадко! И почему судьба оказалась так несправедлива!..

Нет, такой расклад его не устроит. Ему нужна развязная циничная стерва вроде Таисии. Которая и притворяться не станет, что ей горько и больно за умершую. Которая и удовольствие доставит и себе и ему. Которая и проговориться сможет, пролив хоть какой-нибудь свет на предысторию печальных событий.

Коробок набралось много, пришлось микроавтобус из гаража выгонять. Нажила за его счет, сука! Аж в машину не влезло! Ну ничего, теперь он хотя бы часть потраченных впустую денег вернет.

Подстегиваемый мстительными мыслишками, Кагоров стаскал в микроавтобус коробки. Оставил распоряжения насчет ужина хныкающей Аде Георгиевне, сказав, что у него могут быть гости и чтобы приготовила на троих человек.

Девчонка-то могла быть не одна. Их могло быть двое. Все зависело от того, насколько сильно они ненавидели свою бывшую работодательницу. Так же сильно, как и он?…

Странно, но плакали по Лильке почти все. Не навзрыд, конечно. Без сморкания в платок и причитаний. Очень красиво и пристойно плакали, но почти все. За исключением, может быть, ее заместительницы – Стешиной Катерины Ивановны. Та сидела особняком ото всех, занавесившись сигаретным дымом. Посматривала на шмыгающих носами моделек и время от времени тяжело вздыхала, колыхая дымовую завесу. То ли сочувствовала, то ли балаган с поминками ее утомил.

Его он утомил тоже. И давно бы уже свернулся, но девки засиделись, без конца вспоминая, какой прекрасной и милой была Лилия Кагорова. Восьмая бутылка коньяка закончилась очередным всплеском слезливых воспоминаний, и Стешина не выдержала.

– Все, сворачиваемся, девоньки. Все на сегодня свободны. Завтра как обычно. Да, Каныгина, с какой стати ты сегодня столько шоколада сожрала? Считаешь, что тебе все позволено?

Дело было не в шоколаде вовсе, а в том, что эта самая Каныгина, проплакав все то время, пока они поминали, не забывала таращиться на обеспеченного вдовца зазывающе и многообещающе. Другие тоже ели его глазами, но брюнетка Каныгина больше остальных.

От Стешиной Катерины Ивановны, изучившей своих девочек досконально, это не укрылось, конечно же. И почему-то это не привело ее в восторг.

Неужели тоже виды на него имеет? Скажите, пожалуйста, как он популярен. Но не настолько он проголодался, прости господи, и не за тем сюда прибыл, чтобы на такую, как Стешина, позариться.

«Сухопарая кобыла», – брезгливо подумал о ней Кагоров, рассматривая почти в упор неулыбчивое лицо, длинные спортивные ноги, маленькую, как у юноши, попку и крохотную, явно перекачанную на тренажерах грудь. Ничего-то в ней не было женственного, ничего-то мягкого и плотского, куда хотелось бы погрузиться и тонуть, тонуть. Все поджаро, мускулисто, жестко даже на вид.

– Вы извините, – не глядя на него, пробормотала Стешина, направляясь прочь из кабинета Лилии, где теперь Кагоров восседал хозяином. – Девчонки немного перебрали.

– Все нормально, Катюша, – он улыбнулся.

– Не называйте меня Катюшей! – вдруг очень агрессивно перебила она его, вернулась от двери к столу и, упершись совершенно не женскими ладонями о его край, процедила сквозь идеальные зубы: – Если хотите знать, то я не верю в случайность ее гибели!

– Случайность? А кто, извините, Катерина Ивановна, – он специально выделил интонацией ее отчество, – говорит о случайности? Это убийство! И по подозрению в нем сидит сейчас под следствием девушка…

– Это вздор! – снова перебила она его неучтиво, совершенно забыв, что он теперь ее работодатель. – Ее не за что было убивать. Либо хотели убить вас, либо…

– Либо? – поторопил он ее.

– Либо это вы убили Лилию!

– Я?!

«Еще одна сука!» – подумал он с раздражением. Еще одна сука из модельного агентства. Сидела, жрала и пила за его, между прочим, счет. Он вот даже охрану свою отпустил, сам и коробки таскал, сам и пакеты с продуктами в кабинет заносил. Старался! А эта сухопарая кобыла взяла и вот так ему в глаза!

– А вы не боитесь, что я вас…

– Уволите? Увольняйте! Все равно без нее ничего не сохранить. Все равно без нее все рухнет! Все растащат по кускам и клочкам. Включая вас, между прочим! На вас еще не началась охота?

– В смысле?

– Вы же теперь такой завидный жених! Правда, любить вас не за что.

Так вот прямо и сказала!

– Да? А вот жена меня любила и жила со мной вполне счастливо, – соврал он, не моргнув глазом.

Не всех же Лилька посвящала в их неурядицы. Не того была воспитания.

– Может, Лилия и жила с вами, – медленно произнесла она. – Но… Но она вас не любила никогда!

– Да ну!

Странно, но ему сделалось обидно от ее слов. Надо же, даже заместительница знала о его покойной жене что-то такое, чего не знал он и что сейчас пытался раскопать. Эта засушенная тренировками баба что-то знала про его Лильку, а он нет. Твою мать, а!..

– Я вам не верю, – решил подначить он ее. – Мы жили с ней счастливо. И она любила только меня.

– Нет.

Стешина покачала головой и снова полезла за сигаретой. И как это ей удавалось сочетать свои тренировки с такой обвальной тягой к никотину, непонятно.

– Нет, – опять проговорила она, затягиваясь. – Она не вас любила. Она любила совершенно другого человека. И очень страдала от этой любви.

– А почему это? – ему давно уже свело рот от желания выматериться, но он улыбнулся ей коротко и сухо. – Почему она страдала?

– Тот человек был не свободен! Все. Больше я вам ничего не скажу, Дмитрий.

И ушла, неумело виляя мальчишеской задницей.

А он остался, пытаясь стереть с души громадный плевок, который только что запустила в его сторону судьба устами Стешиной.

Что?! Что она только что брякнула?! Что Лилька всю свою жизнь страдала от неразделенной любви к человеку, который был несвободен?!

Кажется, так… Кажется, так он и думал, пытаясь отыскать среди гостей кого-то, кто хотел избавиться от его жены. И когда в столе он наткнулся на фотографию, которая все моментально расставила по своим местам, то почти не удивился. Он ведь так и думал.

Каныгина ждала его в холле. Она нарочно замешкалась возле огромного зеркала, будто бы подправляя макияж. Но он-то понял, выходя из лифта, что она его ждет. Застучала каблучками, торопясь, чтобы вместе с ним на улицу выйти, чтобы успеть заговорить и чтобы он предложил ее подвезти. Все в соответствии с законами жанра.

Только сейчас Кагорову вдруг стало не до чего. И расхотелось тащить к себе домой кого-либо и утехам плотским предаваться на кровати, где им пренебрегали все эти годы. Он-то обвинял жену в холодности, а оно вон как…

Он всю совместную с ней жизнь считал ее фригидной, а она, оказывается, все это время страдала от неразделенной любви. Она ложилась с ним спать, потом просыпалась под его испепеляющим ненавидящим взглядом каждое утро, старательно ему улыбалась, а за этой улыбкой…

За ней скрывались дикие страдания? Так, что ли?!

«Вот это номер! Вот это высший пилотаж, Лилечка! Ты достойна восхищения, – сказал бы он! – Достойна восхищения твоя выдержка, – добавил бы еще. – Равных нет тебе по притворству и умению солгать».

А он-то!..

Придурок тупоголовый, вот он кто! Ухитряется управлять такой империей, стратег всегда и во всем, безжалостный каратель, когда того требуют обстоятельства, и… рогоносец. Причем все наверняка это знали, а он нет!

– Ой, как холодно! Надо же, снова мороз! – глупым голосом пропищала где-то сбоку от него Каныгина.

Да, деточка, да. Зима на улице. Второй месяц уж как зима. Ты же не могла думать, выходя на улицу, что там соловьи вдруг запели! Нет, до майского ливня еще ой как далеко.

– Вы на машине? – усилила она захват, когда он оставил ее писк без внимания.

– Да. – Кагоров открыл водительскую дверь микроавтобуса.

– Не подбросите? – совершенно обнаглела девица. – Холодно очень, а у меня сапоги на тонкой подошве.

– Мне в другую сторону, – буркнул он неприветливо.

– Ой, какой вы… – она обнажила зубы заученно и профессионально, сдула со щеки черную прядку, выбившуюся из-под берета. – Вы же не знаете, в какую мне!

– Я знаю, что нам не по пути. Вопросы есть? – он сел и повернул ключ в замке зажигания.

Настырная Каныгина не уходила. Как бы под колеса не бросилась, с нее станется. Потом объясняйся с властями, что не маньяк, уничтожающий красивых женщин, а всего лишь жертва, на которую началась охота.

– У меня к вам вопросов больше нет, Дмитрий, – она улыбнулась с холодком в глазах. – У вас могут быть ко мне.

– Да ну! У меня к вам вопросы? – он начал тихонько катить машину назад, Каныгина шлепала рядом с открытым водительским окошком, положив ладонь на дверную ручку. – Извините, не знаю вашего имени…

– Натали.

– Очень приятно. Так вот, Натали, все, что мне нужно было знать, я уже знаю. И вопросов у меня больше никаких нет. Все понятно?

– Понятно, – она закусила губу в досаде, отпустила ручку автомобиля, вздохнула и пробормотала напоследок, перед тем как он вдавил педаль газа: – Ну что же… Если вопросы все-таки появятся, приезжайте, звоните. Вот моя визитка…

Он сморщился, ну что за прилипчивая особа. Хотя, может, так и надо пробивать себе дорогу в жизни. Именно так вот: хватаясь за дверь автомобиля, ломать ногти, зубы, набивать себе шишки, сорить вокруг себя визитными карточками.

А вдруг повезет? А вдруг когда-нибудь скучающему магнату попадется на глаза этот тисненый клочок картона, он вспомнит и позвонит?

Визитка Каныгиной спланировала куда-то ему под ноги. Он даже не соизволил ее поднять.

– Всего доброго, – промямлила она, заметив, что он не проявил никакого интереса к ее визитной карточке.

– Всего доброго.

Он нажал кнопку стеклоподьемника, и стекло медленно поплыло вверх. Последнее, что он услышал, как Каныгина снова с заискивающими нотками в голосе произнесла:

– Если вдруг вам понадобится информация о вашей жене, позвоните. Думаю, я смогу пролить свет на некоторые события.

Да пошла она со своим вкрадчивым враньем! Что угодно скажет, лишь бы к нему в штаны залезть. Такие, как она, точно не станут страдать от неразделенной любви. Такие и про любовь-то знают лишь понаслышке. А вот Лилька его…

Та знала. И страдала, пронеся свое неразделенное чувство через всю свою недолгую жизнь. Черт, а ведь это даже достойно уважения. При всей своей к ней неприязни не признать, что это – поступок, Кагоров не мог.

Но одно дело, когда твои страдания живут только в тебе. Они то медленно угасают, то вспыхивают с новой силой и не причиняют вреда никому, кроме тебя. И совсем другое, когда это приносит страдания другим людям и толкает их на преступление!

Ведь какой силы должна быть ненависть того, кто подсыпал ей яд! Как остро, глубоко и сильно должен был этот человек чувствовать и страдать от этой ее гребаной неразделенной любви.

Да и ревновать еще. Ревность – страшная штука. Это он теперь по себе знает. Ведь что-то похожее точит его изнутри второй час. Точит, точит, отказываться не станет. И не сколько Лильку он к мужику тому ревнует, сколько к жизни ее тайной, оставшейся для него за семью печатями.

Сука! Сука малохольная! Скольким людям жизнь попортила! Ему вот, к примеру, и тому, кто яд ей всыпал. Правильнее не тому, а той, конечно. Интересно, а она мучается сейчас, отправив его жену на тот свет? Или облегчение дикое испытала? Надо бы спросить. А он и спросит! Прямо сейчас поедет и спросит ее об этом. И пускай только попробует отпереться, он тогда…

– Она выпущена под подписку о невыезде, Володя. Родственники внесли за нее залог. И хватит уже об этом! – Наталья сердито посмотрела на своего коллегу. – Что сегодня не так? Снова молния на сапоге сломалась?

– Нет, – пробурчал он, отворачиваясь от нее к стене, прямо как ребенок маленький. – Сегодня с сапогами все нормально. Сегодня начальство меня с утра перехватило и к себе в кабинет привело. А там… Ты-то припозднилась, а я вовремя под раздачу попал. Да как?! Да почему? Да такой влиятельный человек, а вы не можете среди узкого круга людей найти убийцу! Как могли так долго продержать родственницу еще одного влиятельного лица? А они там, блин, все влиятельные, куда пальцем ни ткни! Убийцу мы найти не можем! Найди его, как же! А девчонку почему выпустили?

– Ну, во-первых, муж сестры вмешался, а он человек в городе не последний. А во-вторых, что у нас на нее, кроме этого пузырька в ее руках? Ничего! В момент, когда покойная носилась с бокалами, Таисия на другом конце комнаты стояла. Ни к бутылкам, ни к бокалам не подходила. Если кто и может попасть под подозрение, так это хозяин дома – он разливал шампанское, муж потерпевшей – он рядом стоял, и сестра нашей подозреваемой, с которой покойная уединялась для разговора. Все эти люди находились в непосредственной близости от покойной и имели доступ к ее бокалу. И есть еще кое-что…

Наталья замолчала и принялась тереть щеки. Так она делала всегда, когда очень уставала, и ей казалось, что кожа на лице начинает отмирать. Просто деревенело все от подбородка до висков, и движущиеся при разговоре губы казались чужими, а не ее.

Неделя выдалась нелегкой. Начальство трепало их, как могло, за убийство Кагоровой, а теперь еще появился труп незадачливого наркомана. Опросили многих из его окружения, ни у кого никаких предположений. Оставалась надежда на мать погибшего, но та все никак не могла прийти в себя. Все время плакала и мотала головой, отказываясь говорить. Врачи посоветовали дать ей немного времени, определив ее в стационар.

Сколько?! День? Два? Неделю?

Да их за этот срок живьем съедят. Все же прекрасно знают, что убийство, не раскрытое по горячим следам, грозит перейти в разряд «висяков», нераскрытых преступлений. Правда, час назад был обнадеживающий звонок из кардиологического отделения, где лежала мать Павлушки. Но Наталья даже верить боялась.

И с отравлением этим… Ну просто хоть бери и сажай всех до тех пор, пока кто-то из них не начнет каяться.

– Что, Наташ? Не томи!

– Я тут попросила Федора Ивановича Малышева провести повторную экспертизу.

– Чего это вдруг?

– Пузырька этого из-под яда, – пояснила Наталья, будто и не слыхала его вопроса. – Имелись у меня подозрения, что, зная, в чьих руках оказался пузырек, эксперт наш немного схалтурил. Там ведь этот Новиков, глаза бы мои его не видели!

Новиков не был новичком в своем деле, он давно работал, но…

Но делал свою работу этот не новичок в своем деле из рук вон плохо. Уже неоднократно из следовательского отдела на стол руководству ложились рапорты с жалобой на нерадивого эксперта, перепутавшего что-то с чем-то. Но тот все равно продолжал работать. Ходили слухи, что у Новикова в покровителях ходил сам окружной прокурор. Может, да, может, нет, но рапортам никто никогда не давал ходу. Следователи потихоньку смирились с таким положением вещей, и если дело того требовало, экспертизу повторяли, на коленях умоляя старенького Федора Ивановича Малышева. Тот уже раз двадцать уходил на пенсию, но всякий раз возвращался, уступая просьбам. Вот кто действительно был богом в своем деле. К нему и обратилась Наталья.

– Что вы, Наташенька! О чем вы говорите?! – замахал поначалу на нее Малышев руками. – На меня тут кое-кто из коллег и так уже косо смотрит. Нехорошо это, обезличка какая-то получается. Поймите!

«Кое-кто» наверняка был Новиков. Тот с большой неохотой позволял повторную экспертизу, считая себя в отделе главным. Ревностно отслеживал результаты, и если они разнились, бросался в яростный спор. Виноватым он, конечно же, считал не кого-нибудь, а Малышева, искренне полагая, что дед его подсиживает.

– Федор Иванович, ну в последний раз! – начала она клянчить потихоньку, чтобы Новиков не слышал. – Понимаете, стоим на месте, никаких сдвигов. Девчонка отказывается, да и нестыковки кое-какие имеются. А тут еще парня убили, который был в той компании. Вот и не знаем, как все это связать. Федор Иванович, миленький, ну пожалуйста!..

– Согласился? – недоверчиво хмыкнул Лесовский.

– А то!

– Меня-то в последний раз послал куда подальше. То есть к Новикову, а там гиблое дело. И что наш Федя? Нашел что-нибудь?

– Нашел, представляешь! – Наталья подперла кулаком подбородок, пробормотав устало: – Только не знаю: радоваться этому или нет.

– Не томи, Наташ! – заныл Лесовский. – И так тошно от всех этих нагоняев, тут ты еще жилы тянешь! Что там?!

– На крышке пластиковой, Иванович говорит, есть след от большого пальца. Не очень четкий, но есть. Федор Иванович сначала даже на Новикова грешил. Мог, говорит, тот изляпать, с него станется. Бывали случаи. Потом проверил, нет, не его палец.

– А чей?!

– Хороший вопрос, Володя, – хмыкнула Наталья. – Этим и займись.

– Но как?!

– Как хочешь! Вызывай всех по очереди, подсовывай им стаканы, авторучки, но отпечатки сними. Только хочу предупредить, – она свела брови. – Делай все предельно осторожно и не оскорбительно, иначе скандала нам не избежать. Сам же говорил, люди все влиятельные. Так что…

– А ты куда?

Он сразу переполошился, заметив, как Наталья начала собирать со стола телефон, авторучку, бумагу в свою сумку.

– А у меня назначена встреча, Володя. Как думаешь, с кем?

– Не стану и пытаться. С кем?

– Позвонила медсестра из больницы, куда в кардиологическое отделение положили мать нашего Паши. Больная немного пришла в себя и хочет поговорить. Причем срочно. Боится, что до суда не доживет. Очень ей плохо. Так что действуй, Володя! А я побежала…

Кардиологическое отделение их областной больницы Наталья знала, как собственную квартиру. Пару лет назад сюда попал Светкин муженек, распсиховавшись на подчиненных, а за компанию и на супругу бессовестную, не ту рубашку ему с утра выгладившую.

У него случился микроинфаркт, и Наталье со Светкой пришлось по очереди таскать ему передачки: горячий бульон, свежие домашние котлетки, блинчики с творогом, окрошку и салаты. Он, видите ли, питаться больничной едой не мог, полуфабрикатов тоже не признавал, капризным в еде был и здоровым, а тут представился случай вполне обоснованный похныкать. Вот он жилы из них два месяца и тянул. Если бы Наталья не разделила с подругой все тяготы по уходу за ее сварливым супругом, то кто знает, не улеглась ли бы Светка на соседнюю с мужем койку с аналогичным диагнозом.

Вот за эти-то два месяца Наталья и изучила вдоль и поперек кардиологическое отделение. Многих из медперсонала знала в лицо и по имени, а уж высокий порог у входа, через который они обе спотыкались через раз, никогда забыть не сможет.

Снова об него споткнувшись, она взяла белый халат и бахилы из рук санитарки, узнала, в какой палате лежит мать погибшего Павлуши, и пошла, на ходу кивая знакомым медсестрам.

– Зачем это?! – моментально насторожилась женщина, когда Наталья поставила на тумбочку пакет с гостинцами. – Не нужно мне ничего, я не нищая! С работы были, принесли очень много всего. Или это…

– Или что «это»? – подтолкнула Наталья больную осторожной улыбкой.

– Или это подкуп?

– В каком смысле? – улыбка заледенела на лице, превратившись в оскал.

Это что еще за новости?! Что себе позволяет эта женщина?! Ну да, горе у нее. Она понимает. Но до оскорблений-то опускаться не нужно. Она, между прочим, не из железа сделана. И устает так же, как многие другие, а то и побольше. И две сотни сейчас собственных денег потратила уж вовсе не для того, чтобы оскорбления выслушивать.

– В том, что заведомо расписываетесь в собственном бессилии, – зло произнесла женщина, едва шевеля синюшными сухими губами. – В том, что не найдете никакого убийцу и искать не станете!

– Так…

Ах, как же хотелось сказать этой несчастной и озлобленной даме, распластанной обстоятельствами на больничных серых простынях, и об усталости своей, и о том, что вымоталась до такой степени, что кожа на лице мертвеет. И что домой хочется, в ванну горячую, потом в халат и в кровать потом, в мягкие подушки лицом…

– Так… – снова медленно выговорила Наталья, подавив в себе желание накричать. – Давайте с вами договоримся… Я стану задавать вопросы, а вы на них отвечать, если сможете. Никаких ваших домыслов по поводу ведения или неведения нами дел я слушать не желаю! Извините, если кажусь вам грубой…

– Ох, господи! – женщина закрыла лицо ладонями и пробубнила: – Извините и вы меня. Я совсем осатанела от горя. И за гостинцы спасибо, хотя и не нужно было. Не ем я ничего. Не могу! Он там… А я жрать стану??

– Что вы можете сказать по поводу гибели вашего сына? – тут же поспешила вцепиться в нее Наталья, пока убитая горем мать еще способна была говорить. – Ему кто-то угрожал? В его поведении появилось что-то странное? К нему кто-то приходил? Ему кто-то звонил? Или он кому-то звонил? С кем вообще он встречался? Говорите все подробности, все до мелочей. Иногда это может оказаться очень важным, понимаете?

Женщина кивнула, очень внимательно выслушав ее вопросы. Потом приподнялась, усаживаясь, подтянула одеяло повыше на грудь, подумала и проговорила:

– Ни с кем он особо не дружил. Никого в дом, кроме шалав своих, не водил. Последней была Ленка. Фамилии не знаю, ни к чему мне было фамилии их знать. Она за крутого какого-то будто бы замуж собиралась, а он ее выгнал. Павел еще на Новый год к ним в гости ездил. Вернулся под утро сам не свой, мне показалось, что под кайфом. Все еще хихикал, там, говорит, такое было… А что такое, так и не рассказал. Не успел… Вы знаете… Мне кажется, что он собирался кого-то шантажировать.

– Поподробнее, пожалуйста, – насторожилась Наталья. – Откуда такие догадки? Что заставило вас так думать? Важна каждая мелочь!

– Я понимаю, – женщина вздохнула, улыбка чуть тронула посиневшие губы. – Только я мало что знаю. В тот день… В тот, когда его… Не могу, простите! Не могу выговорить…

– В день его гибели?

– Да. Он с утра проснулся, начал орать сразу: «Мать, давай телефон, звонить буду».

А пришел накануне, прости господи, в чем был, в том и на кровать завалился. Не разулся, ни штанов не снял. Я телефон ему дала, еще поругалась, говорю, звони с мобильного. У меня тариф на стационарный телефон тоже поминутный. А он и говорит, мол, в минусе я, мать. Давай телефон. Я ему принесла телефон, дверь закрыла. О чем и с кем он говорил, не знаю, но потом его будто подменили. В ванную сходил, побрился, волосы привел в порядок. Сел завтракать и вдруг завел разговор о деньгах. Скоро, мол, скоро их у нас будет много. Обещал меня на курорт отправить. И это с чего, спрашивается?!

– А он как объяснил?

– Да никак. Я его еще поругала, говорю, смотри, шантажисты плохо заканчивают.

– А с чего вы решили, что речь шла о шантаже?

– А чего же еще мой оболтус мог выкинуть, господи ты боже?! Заработать он не мог. В должниках у него никто не значился, хотя он и начал мне врать, что ему должны вернуть крупную сумму, такую крупную, что на все хватит. Только врал он! Я это сердцем почувствовала, – женщина приложила руку к левой стороне груди. – Оно тогда еще у меня зашлось в тревоге. Как ухнуло куда-то. Говорю, Пашка, не смей! А он льнет, смеется… А вижу, фальшивит. Мать же, она свое дитя лучше любого другого поймет… Долг, мол, отдадут и все. И тут же денег начал у меня клянчить, представляете!

– А зачем?

– Мать, говорит, дай на мобильный. Должны, мол, мне позвонить, а я в минусе. А это важно. И Ленке, кажется, звонил потом. Все не расслышала, но что-то такое и ей болтал, про новую жизнь. Вы уж найдите эту сволочь, прошу вас! Доживу до суда, нет, не знаю, но найдите его!!!

Наталья быстро все занесла в протокол, записала номера их телефонов: домашний и мобильный. Уклончиво пообещала сделать все возможное и через пять минут уже выходила на улицу.

Как же она устала!! От работы рутинной бесконечной! От горя человеческого, выплескивающегося на нее. Она не может больше, точно! Она тонет! Вязнет в этих больно ранящих страданиях, как в острой стеклянной крошке, которую ни руками не развести, ни отплеваться. Она задыхается от чужой ненависти, сочившейся из чужих холодных глаз и раздувающейся, как воздушный шар, с каждой новой буквой в протоколе допроса.

Она больше не может! Она сейчас просто упадет вот в этот сугроб, зароется в снег лицом и…

– Садись!

Она ничего не понимала. Откуда возле больницы вдруг взялся Никита на машине? Почему он посмотрел на нее как-то очень уж серьезно, потом со вздохом полез со своего места на улицу? Почему хватает ее под локоток и почти силой усаживает на сиденье? Интересно, откуда он взялся? Как узнал, что она здесь и что ее непременно надо забрать?

Ах, Лесовский! Ну да, да, он сказал, понятно. Увидал, что она устала? Послал специально? Надо же, какой заботливый!

Потом Никита очень громко, как-то даже больно хлопает дверцей. Усаживается за руль. Трогается с места и начинает говорить такие вещи… От которых ей вдруг становится так себя жалко, что она начинает плакать. Сначала потихоньку, а потом уже всерьез, роняя слезы в мохнатую перчатку, наверняка оставляющую на лице цветные шерстяные волокна.

И зачем ему непременно надо ей это все говорить? С чего это его пробило на такие саднившие душу слова? Очень хотелось посмотреть на нее плачущую? На вот, смотри!

Он не смотрел. Он вел машину, продолжая говорить, специально, чтобы она плакала. Да! Он прямо так и повторял через слово:

– Ты поплачь, поплачь, Наташ. Это хорошо! Это освобождает…

Может, да, а может, нет. Легче уж точно не становилось. Напротив. Внутри все разбухало и множилось, и тоска какая-то внезапная, и сострадание ко всем, включая себя. Лицо, которого она весь день не чувствовала вовсе, без конца растирая щеки, теперь пламенело.

А он все:

– Ты поплачь, миленькая, поплачь… А хочешь, брось эту работу к чертовой матери, а!

– А что я буду делать?! Что я умею?!

– Детей станешь рожать, – тихонько подсказывал ей Никита, медленно переезжая с улицы на улицу. – От меня станешь рожать детей.

– Так я не умею! – ревела она.

– Так никто не умеет, а рожает. Научишься, Наташ.

Он улыбался. Ему было весело! А она…

– Смейся, смейся! – новая пурпурная волна плеснула ей на щеки. – А вот возьму и рожу, что тогда?

– Ничего. Стану воспитывать.

– И рожу!

– И роди!

– Вот только… Вот найду отравителя и тогда…

– Бедная моя, бедная. – Никита покачал головой. – Неспроста говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь.

– Это ты о чем? – шевельнулось в ней нехорошее предчувствие.

– Ты, наверное, целый год станешь разгребать это гадкое дело.

– С отравлением?

– Если бы с ним одним! – Никита свернул в какой-то незнакомый ей переулок. – Меня ведь чего за тобой Лесовский-то послал…

– Чего?!

– У нас очередное нападение на участника той веселенькой вечеринки. – Никита глянул на нее с жалостью. – На этот раз пострадала та самая девушка, которую ты освободила из-под стражи…

Он пил всю ночь, чокаясь с портретом собственной жены. Пил и не пьянел, что странно. Время от времени выходил из дому, подставлял лицо ледяному ветру, чтобы остудило, чтобы выветрило из него жгучую ярость, которая выкорчевывала из него все его убеждения о том, что он не ревнивец. Не получалось.

Он же никогда прежде не думал, что способен был ревновать, черт побери! Он же никогда не ревновал Лильку при жизни, никогда! А тут так прихватило, что хоть вой в глухую темень морозной ночи. И что еще страшнее было: чем больше он смотрел на ее портрет, обрамленный по уголку траурной ленточкой, тем красивее она ему казалась. Во как! При жизни Лильки, проснувшись раньше нее, рассматривал жену подолгу, и ничего, кроме надменной рыбьей холодности, в ней не находил. Ничего! А тут все просто выворачивалось при мысли, что ее лицо мог трогать кто-то чужой. Прекрасное лицо, чего уж…

Думать про ее постельную возню с кем-то он просто не мог, он с ума сошел бы тогда, точно. Или дом спалил, или убил бы кого-нибудь. Правда, никого под рукой не было. Домработница ушла при его появлении. Скользнула в холл сушеной крысой, прошуршав, что ужин на три персоны она приготовила и даже стол накрыла. И ушла. А то, попадись она ему под горячую руку, неизвестно что было бы.

Ближе к утру температура на улице резко начала подниматься, пошел снег, постепенно переходящий в дождь. Огромные стекла в гостиной зашлись ледяными слезами, и Кагоров заплакал тоже. Зло плакал, судорожно, сквернословя, без конца опрокидывая в себя водку, и не ел почти, хотя домработница расстаралась. Отключился как-то незаметно прямо за столом. Очнулся почти в девять. Мотнул тяжелой головой, застонал. Болело не только под черепушкой, но и в груди, в ногах, в руках. Будто он всю ночь не пил, заходясь в безумной бессильной ревности, а вагоны разгружал, как когда-то в студенчестве.

Вытянув руку, нащупал бутылку с минералкой. Жадно припал к горлышку, плеснул потом себе в лицо, а остальное вылил на голову. Надо, надо было приходить в себя. У него на сегодня столько дел! Вчера планировал разобраться кое с кем, да не вышло. Не помнил, как к дому свернул, как машину возле гаражных ворот бросил, как пить принялся едва ли не с порога столовой, забыв раздеться.

Нет, сегодня он точно все доделает, что не успел. Для начала Витьке позвонит, про долг напомнит, а заодно и адрес точный его супруги Александры спросит. По слухам, не осталась она у него, к себе вернулась. Ведь прежде чем снова себе на больную мозоль наступать, следовало немного психологически разгрузиться. А Александра для этого подходила как нельзя лучше. Вот что-то подсказывало ему, что с этой бабой можно и за жизнь поговорить, и на груди ее выплакаться. Это не Стаська и не Натали Каныгина, которые станут жеманиться и тут же в штаны полезут. Это реальная тетка, способная выслушать, а то и совет дельный дать.

Телефон у лысого мерзавца был с определителем, и тот долго не подходил, узнав кагоровский домашний номер. Локти кусал? Последние волосы на своей плешивой башке рвал? Его проблемы. Попал на бабки, будь добр платить.

– Алло, Дима? Приветствую тебя, – сразу заюлил, заюлил, хитрый лис. – Как ты? С горем справляешься? А то подъеду, посидим вместе…

– Сесть еще успеешь, – брюзгливо пошутил Кагоров. – Как наши дела, Витек? Когда собираешься долг отдавать?

– Ах, вон ты о чем! – тот делано рассмеялся. – Так все уже в порядке. Завтра встречаемся и…

– Ну-ну, смотри, а то я не посмотрю на твой преклонный возраст… Кстати, Саша твоя где сейчас обитает?

– Саша?

– Да, да, Саша!

– К-какой Саша?

Виктор вдруг начал заикаться, и не понять было: прежний ли испуг от вновь затребованного долга тому виной или упоминание о супруге так его разволновало.

– Не какой, а какая, – терпеливо пояснил Кагоров, догадливо ухмыльнувшись.

Понятно, хвостом крутит старый лысый лис. Кто же добровольно от такой бабы откажется? Только такой идиот, как он, предпочтя старому проверенному другу молокососку безмозглую.

– Я про жену твою, Виктор. Где она живет?

– Ты про Мусю, а я-то… – он снова наигранно хохотнул. – Так она у себя на квартире. Я вот решил спальню нашу отремонтировать, ну, сам понимаешь, после всего, что случилось, ей как-то не очень приятно в ней ночевать. Вот она и решила пока у себя пожить. Не любит ремонтной суеты, да…

Врал сивый мерин. Врал стопроцентно. В доме этих спален было… Могла бы Сашенька и в любой другой переночевать, пока их супружеская реставрировалась и отмывалась после мужниного блуда. Не захотела почему-то под крышей своего дома оставаться. В квартиру вернулась.

– Адрес квартиры дай, – безо всяких реверансов потребовал Кагоров.

– Адрес?! – переполошился Виктор. – Адрес зачем?!

– Тебе-то что, Витек! Или про уговор наш забыл? Мог бы ее еще на Новый год полыхнуть…

– Так там у тебя эта мокрощелка была! – возмущенно перебил его Виктор. – Как там ее… Таисия, кажется. Подруга моей Ленки. Ее потом вроде по подозрению и загребли. Разве не так?

– Ну и что! Была, да сплыла! Сам же говоришь, загребли ее. Адрес диктуй.

Виктор нехотя промямлил ему адрес квартиры, где жила Александра. А потом вскользь так и говорит:

– Дим, не пойму, зачем тебе Муся моя, когда цыпа твоя у тебя под боком?

– Какая цыпа? – не понял Кагоров.

– Как какая?! Та самая, которую ты в новогоднюю ночь под моей лестницей грел!

– Так она же в тюрьме!

– Отпустили ее! – воскликнул обрадованно Виктор. – Вот я и говорю, зачем тебе Муся-то?…

– Как отпустили? Когда?

Кагоров лениво прикидывал в уме: если Стаська на свободе и не позвонила ему, стало быть, злится на него за то, что не помог ей. А как помогать этой паскуде, если она его сдала с этим гребаным пузырьком?! Может, не звонит, потому что боится? Чувствует грех за собой, вот и затаилась?

– Уж когда и во сколько, не знаю. Но отпустили точно. Так что ты…

– Ну отпустили и отпустили, бог с ней, – перебил его Кагоров. – Позвонит, если нужно.

– Да, Дим, а тебя больше не вызывали? – осторожно поинтересовался Виктор и почти шепотом добавил: – В связи с отравлением твой жены не вызывали больше?

– Да пошли они с этим дерьмом куда подальше! – вспылил Кагоров, с досадой вспомнив, что послезавтра его снова вызывают в прокуратуру. – Я вообще к этому шампанскому не прикасался. Мне мой бокал в руки вложили, вот так вот! Ты с Лилькой над бокалами колдовал, вот с вас и спрос! Может, это ты ее отравил, вот!

– Митя-а, Митя-а… Да что ты такое говоришь-то?? – тот почти задохнулся от страха. – Да как ты можешь-то?? Я за свою жизнь таракана не раздавил, а ты… Сестриц это дело, поверь мне! Эти две лярвы безродные руку к смерти твоей жены приложили.

– С чего это вдруг такая уверенность? – насторожился сразу Кагоров, вспомнив про фотографию во внутреннем кармане пиджака.

– Я, когда ты младшую под лестницей хайдокал, кое-что слыхал, между прочим, – голос Виктора судорожно прерывался, то ли от страха, то ли от важности момента, которым тот был преисполнен.

– И что же ты слыхал, дорогой?

– Жена твоя этой старшей – Надежде, кажется, – она угрожала ей, вот!

– Как это?!

– Угрожала, а насчет чего, я не понял. За локти ее хватала, к себе разворачивала, за подбородок трепала и все что-то говорила и говорила сердито.

– А Надежда что же? Просто молча стояла и терпела это?!

Ночной ревностный спазм снова скрутил все внутри с такой силой, что Кагоров, прикрыв трубку рукой, застонал.

– Она не терпела, она плакала, Митя! Плакала и просила ее о чем-то! А потом твоя говорит: я вот сейчас выйду и скажу об этом всем! Та снова просить. А твоя, помнишь еще, прежде чем упасть, произнести успела, что у нее важное сообщение какое-то или что-то в этом роде. Помнишь?

Да что он помнил?! Что он слышать мог в тот момент, с трудом оторвавшись от молодого упругого горячего тела? Выпил опять же немало. Когда вернулись со Стаськой, в гостиной гвалт стоял. Он на Лильку в тот момент если и смотрел, то плохо видел. Если и слушал, то не слышал вовсе.

– Не помню я, – признался с неохотой Кагоров. – Может, и помнил, да забыл.

– Вот! А она собиралась, между прочим, что-то объявить. А ты на меня, Митя! Нехорошо это, несправедливо.

– А справедливо долг не возвращать, Витек? – взорвался тут же Кагоров, которому был бы повод сейчас, дай только сорваться. – Короче, смотри, завтрашний вечер – последний срок, потом пеняй на себя. Ты меня знаешь…

И стоило телефонной трубке лечь на рычаг, тут же сорвался с места, боясь передумать и снова начать страдать. Сел в машину и покатил к Александре. Вот к какому роднику стоило теперь припасть. Вот кто отрадой и утешением способен для него стать. К ней, и только к ней!..

– Вы?!

Она перепугалась объявившемуся на ее пороге Кагорову до страшной бледности. Попятилась, чуть не упала. Тут же вспомнила, что не накрашена и на голове после ночи еще беспорядок. Рот вялый и бесцветный, а на пальцах крошки от панировочных сухарей, потому что котлет вдруг ей захотелось.

Дура старая! Она чуть не заплакала, без конца дергая халат и поправляя его под поясом. В кои-то веки сам Кагоров к ней в гости пожаловал, а она как замарашка.

А потом разозлилась вдруг.

А чего это ей так расстраиваться, спрашивается? Он же к ней не как к женщине любимой явился, а как к человеку, которого тоже без конца таскает милиция на допросы, как к человеку, который был свидетелем смерти его жены. Так что ему до ее прически и бесцветных губ…

– Пройти можно? – спросил Кагоров, тут же начав расстегивать пальто и снимать кашне.

– Проходите, правда, я не одета.

– Ничего страшного. Так даже лучше.

– Как?

– В домашней обстановке, миленько… А чем это пахнет, Саша? Что вы готовите?

Котлеты! Тривиальные котлеты, черт побери, она готовит. Ничего изысканного, необыкновенного, способного удовлетворить его капризный вкус. Вкус-то наверняка капризный. Наверняка его Лилия к завтраку ему что-нибудь из французского ресторана подавала. И домработница приходящая была именно на такую кухню натаскана, как борзая на дичь. А у нее вот запросто все сегодня, хотя она и сама не прочь была вкусно и хорошо поесть. А сегодня…

Все ведь как нарочно, да. И халат не самый лучший на ней. И спала плохо ночью, встала с одутловатым лицом и синяками под глазами. Волосы едва причесаны. И тут Кагорова разожгло на визит.

– Котлеты?!

Он глянул на нее как-то странно, со смесью непонятного недоверия и удивления.

– Да, котлеты, а что вас удивляет, Дима? – Александра с вызовом тряхнула головой, как делала это давным-давно, когда еще мужчины смотрели ей вслед. – Хотите котлет, Дима?

– Хочу, – ответил он запросто. – Еще как хочу! Я их тысячу лет не ел. И только сейчас понял, как соскучился именно по котлетам. Накладывайте!

Он съел пять штук, поочередно макая котлету то в горчицу, то в хрен, то в китайский сладкий соус. Потом попросил еще одну и съел ее уже без хлеба и соуса. Вымыл руки, отер рот салфеткой и говорит:

– Вам кто-нибудь говорил, что вы бесподобно готовите?

– Случалось, – осторожно ответила Александра, все еще не понимая, зачем он к ней пришел. – Понравилось?

– А то! – Кагоров снова уселся к столу и попросил кофе со сливками.

– Не вопрос, Дима.

Она засуетилась, обрадовавшись возможности встать к нему спиной. Сидеть напротив окна, из которого бьет пускай и тусклый, но дневной все же свет, было то еще испытание.

Хлопотала, спиной чувствуя, как он ее рассматривает, будто приценивается. Потом Кагоров встал, подошел к окну и спросил:

– Слышала, Саша… Ничего, что я на «ты»?

– Нормально, – пожала она плечами, просыпав кофе на стол.

Переполошилась, дуреха. Подумала, что он сейчас подойдет к ней сзади, обхватит за плечи и начнет целовать. Или говорить что-нибудь завораживающее. А она раскиснет, растечется грязным кофейным пятном, что замучилась оттирать с плиты. И поверит ведь сдуру, на старости лет, что счастье ее не проскочило мимо.

– Слышала, что Стаську отпустили? – продолжил он, не подойдя к ней и не обняв, а просто уставившись в окно.

– А Стаська у нас кто? – изобразила она непонимание, хотя прекрасно поняла, о ком речь.

– Ну эта девчонка… Таисия ее зовут… Та, с которой я на Новый год… Да ладно тебе, Саш, будто не поняла, о ком речь? – разозлился Кагоров своему смущению.

Вот не думал, что так трудно будет объясняться ему с этой простоволосой чужой женщиной. Ничего в ней особенного не оказалось при близком пристальном рассмотрении. Обычная баба, увядающая к тому же. Он бы мимо прошел и не взглянул. Но…

Но вот чувствовал он в ней какую-то непогасшую тлеющую сердцевину. И понимание молчаливое ее слышал, будто она о нем вслух говорила. И упрямство даже ее чисто женское, когда он про Стаську речь завел, осознал мгновенно. Она словно дополняла его, вот так.

– А-а-а, это которую ты трахал под моей лестницей?

Она кивнула с ухмылкой, то ли осуждала, то ли ревновала запоздало, что он ею тогда пренебрег.

– Ну да. Про нее речь, – не стал он финтить.

– Так что с ней?

– Отпустили ее.

– Да ну! Кто сказал? Она к тебе явилась прямо из тюремных застенок? – съехидничала Александра, ненавидя себя за этот внезапный ревностный выпад.

– Да нет. Муж твой сказал – Виктор. Я ему позвонил, а он сказал.

– А чего ему звонил? Извини, это, конечно, не мое дело…

– Да нет, все нормально. Звонил, адрес твой узнать хотел.

И вот тут он все-таки подошел к ней сзади и через мгновение пристроил руки на ее плечах.

– А зачем адрес? – она и зажмурилась-то всего на мгновение, а проклятое кофейное пятно тут же зашипело, запузырилось на чистой поверхности плиты. – Зачем он тебе? Подробности про Таисию узнать хотел? Так не знаю я ничего. Сестра ее вон напротив в доме живет, а про нее…

– Тс-сс, Саша, Саша, ты чего затараторила-то?… А у вас молоко убежало! – кривляясь, пробубнил он ей на ухо, просунул руку под ее локоток, ловко сдернул турку с огня и выключил газ. – Правда, не молоко, а кофе… Адрес мне твой нужен был не из-за Стаськи.

– А зачем?

Она даже дышать перестала, ожидая его ответа. Вот как скажет сейчас что-нибудь противное и холодное, как ей потом с этим жить? Или в постель потащит со смешком самодовольным, что еще гаже. Наверняка считает, что ей за счастье с таким красавцем переспать. У нее ведь давно уже никого не было. Витьку она послала, когда он пытался ее в доме оставить после новогодней ночи, и до тела больше ни разу не допустила, как он ни просил. Что-то подсказало ей тогда, что из подлой трусости он ее оставляет в доме. Только из страха перед разоблачением каким-то. Аж подбородок трясся, когда он ее при всех женой назвал. И потом заискивал: Муся то, Муся се.

А она возьми и взбунтуйся. Не могу, говорит, так сразу. Время мне нужно, говорит. И ведь невзирая на страх потерять ежемесячное пособие взбунтовалась, вот как! Невзирая на ненависть к своей сопернице, прыгающей по ее диванам и кроватям, не осталась в доме.

Девку-то Витька выгнал. И вроде больше не пустил в дом. И звонит он ей теперь каждый день, и через день наведывается. Продолжает звать обратно. А она…

– Саш, а вот ты ребенка бы мне родила, а?

Вот те раз! Вот это номер! Что же ему, родить его некому, что ли?! Что же, никого, кроме стареющей тетки, и не нашлось? Хотя молоденькие-то, они не очень сейчас торопятся фигуру свою портить. Может, Кагоров ее в роли суррогатной матери решил использовать или что-то в этом роде? А что? С него станется, с толстосума.

– Как это – тебе?

Она все еще стояла к нему спиной, боясь поворачиваться. Вдруг как глянет в его глаза, так и поймет все. Вдруг прочтет в них: вот вам, Александра Заболотнева, конкретное коммерческое предложение, что скажете в ответ? Да вы не спешите отказываться, я вам хорошо заплачу.

Ну, или что-то в этом роде.

Она же тогда его просто выставит вон, а потом проплачет остаток дня, с удовольствием себя жалея и проклиная всех на свете мужиков. Вот и стояла, переминаясь с ноги на ногу, то и дело наступая на длинные полы халата. Угораздило же надеть именно его…

– Ну мне и себе еще, – пробубнил Кагоров ей в шею куда-то. – Смогла бы родить, Саш? Я вот до сорока пяти дожил, состояние нажил, а ребенка нет. Не в детском же доме его брать, в самом деле. Я еще и сам смогу! Поможешь, Саш?

Вот тут она не выдержала и повернулась к нему, и едва в физиономию ему не вцепилась оттого, как именно он на нее смотрел. Хорошо ведь смотрел, мерзавец. Как и следовало смотрел. А ей что теперь – верить прикажете?!

– Мить, ты хоть соображаешь, что несешь? – она слегка ткнула его кулаком в лоб. – Пил наверняка всю ночь, перегаром за версту. Додумался до чего! Дети-то чем виноваты, скажи мне?

– То есть? – он стоял и слушал ее, и даже на ее тумак не обиделся.

– Дети разве виноваты, что ты таким вот образом самоутвердиться хочешь? Ты его заимеешь, а потом что?

– Воспитывать станем, растить. Ты ведь не боишься подгузники менять?

– Знаешь, не пробовала. Так ты что же… Предложение мне, что ли, делаешь?

– Типа того, – он улыбнулся. – А чё, не согласишься, что ли? Ты смотри, какой хороший!

– Ага, хороший, – фыркнула Александра. – Без пяти минут арестант! Дадут тебе за отравление собственной жены пожизненное, что я одна с ребенком тогда стану делать?

Чего несла, сама не знала! Да разве же станет он жениться на ровеснице, когда за ним стадо молоденьких девчонок скачет? И уж тем более детей на свет производить не станет с ней – с перестарком. Так у него это – блажь минутная, порыв похмельный.

– А чё это я арестант-то? – он стиснул ее, прижав к себе. – Какая ты аппетитная, Сашка!.. Так почему это я сяду пожизненно, ты так и не сказала?

– Ну как же, Таисию отпустили, убийца твоей жены не найден. А у кого, кроме тебя, мотив может быть? Кому она еще была нужна, кроме тебя?

– А вот тут ты ошибаешься, Саня, – нахмурился Кагоров, моментально вспомнив про фотографию в кармане пиджака. – Я тут такое нашел!.. К тому же ее заместительница разоткровенничалась со мной и кое в чем просветила.

– И?

Ой, как хорошо ей было в его руках! Ой, как тело влилось в тело. Бывает же: начнешь целоваться – то нос, то подбородок мешает. На коленки сесть соберешься – то сползешь, то неловко, то жестковато. Под руку пойдешь, и опять что-то не то, будто и локоток в бок упирается, и с шага сбиваешься. А с Кагоровым все как-то сразу и в гармонии полной. И разговор вяжется, и в объятиях не тесно и не душно.

– Лилька мне изменяла, – сказал он, тут же прислушавшись к себе.

Нет, не болело вроде ничего теперь. Словно стороной пронесло. Может, оттого все, что Сашка рядом: теплая такая, надежная. И все ведь так удачно ложилось в его руки, будто им самим и вылеплено было. Все подогнано было именно под него природой!

– Да ты что?! – ахнула Саша, еще теснее прижимаясь лицом к его плечу. – Такому мужику и изменяла?

– Какому такому? Обычный я мужик, – пробормотал он, конечно же, польщенный. – И вот представь себе – изменяла!

– С кем, знаешь?

– А то! Мало того, теперь почти догадываюсь, кто отравил ее. Так что насчет арестанта и детей-сирот, это того, перебор. Так что ты не очень долго думай, соглашайся, Саня.

– Да я согласна вроде, только…

– Что только? Витьку, что ли, боишься? – Кагоров самодовольно хмыкнул, показав ей кулак. – Вот он у меня где, Витька твой. Пикнуть не посмеет, поверь.

– Да не про Витьку я, Митя. Детей на свет пускать надо, закончив все.

– Это ты о чем?

– Это я о том, что завершить нужно все с милицией, дознаниями, допросами, подозреваемыми. Разве не так?

– Оно верно, – согласился он, подумав. – Вот я этим сейчас и начну, пожалуй, заниматься.

– Чем?

Он отошел, а ей тут же сделалось пусто и холодно и не верилось уже ни во что. Ни в слова его надежные, ни в счастье, которое он обещал им на двоих. Будто из теплого дома ее снова выгнали в метель и стужу.

– Есть у меня предметный разговор к твоим соседям, Саня. Очень даже интересный и предметный разговор. Вот после него… Думаю, что все и разъяснится. Я сейчас пойду, где, говоришь, живут эти голубки-то?…

Она сказала, вспомнив окно, в котором обычно маячила Надежда с кружкой.

– Так я пойду, а ты сиди и жди меня. Вся наша с тобой договоренность в силе. Может, мы с тобой, конечно, и не любим друг друга пока. Но это только пока, так ведь? Но что-то такое между нами есть… Удобство какое-то природное… Не находишь?

– Нахожу, – она улыбнулась.

– Вот! Отсюда и танцевать станем…

– Надежда ушла, Сергей на работе. Нет их никого, так что вам и подниматься к ним смысла нету.

Консьержка за своей перегородкой уставилась на него ну просто с ненавистью. И чего он ей сделать успел? Задал всего лишь пару вопросов о жильцах, а она зашипела, зашипела в своей конуре стеклянной, как змея в террариуме. «Старая сука», – подумал с раздражением Кагоров, вновь выходя на улицу. Ничего, он подождет. Он терпеливый теперь, он подождет. Когда-нибудь эта Надежда должна будет вернуться. Не век же ей по магазинам шастать. Он в машине посидит, музыку послушает, а заодно и подумает. Подумать было о чем: он, кажется, в горячке своей только что женщине предложение сделал. Малознакомой женщине, между прочим. А ведь зарекался! Зарекался, да как! И что спешить не станет, и что обдуманно теперь к этому серьезному делу подойдет, и что…

А ведь едва овдоветь успел, как снова голову в ярмо сует. «Ох и остолоп», – сказала бы про него мать. Остолоп и есть. Ладно, ничего. Сашка – баба правильная. В меру сарказма в ней, страсти на троих, внешность еще ого-го, при хороших условиях еще лет двадцать может цвести. Да и что говорить: он-то мальчик, что ли? Тоже под полтинник. Он же не из тех мудаков, что любят к старости себе в жены малолеток брать? Не из тех. Он знает теперь, чего стоит разница лет в двадцать. Он вот возьмет и удивит всех, взяв в жены окопную подругу. Пускай зубы точат, пускай сплетничают. А он вот постарается с ней жить долго и счастливо. Получилось бы…

Надежда вынырнула из-за угла дома как-то неожиданно. Вроде ждал, должен был подготовиться, а стоило ей появиться, как растерялся. С чем к ней подойдет? Какими вопросами огорошит? Она ведь может просто-напросто взять и послать его к чертовой матери.

Так почти все и вышло. Увидев его выбирающимся из машины, Надежда напружинила походку, перехватила пакеты поудобнее, будто собиралась пустить их в ход, обороняясь от него, и пошла мимо так, мимо.

– Эй, девушка, – пришлось Кагорову ее окликнуть. – А я ведь вас дожидаюсь.

Она не прореагировала, не услышав своего имени. Как шла, так и продолжала идти, не глядя в его сторону. Догнал он ее уже у подъездных дверей. Схватил под локоток и придержал, повторив зло и с нажимом:

– Я что, неясно выразился?! Я сказал, что жду тебя! Оглохла?!

– Пустите, мне больно! – попыталась Надежда выдернуть у него локоток, но безуспешно. – Мне закричать?!

– Да, да, кричи, и погромче! А особенно громко про то, что ты отравила мою жену! Одна или на пару с сестренкой своей замороченной…

– Вот как? – не выдержала Надежда, скользнув по нему насмешливыми глазами. – Она стала замороченной? С каких это пор? Уж не с новогодней ли ночи, когда вы ее, господин Кагоров, трахали под лестницей? Не с того ли момента?

– А вот это не твое дело, сучка!

Он давно уже понял, что в общении с ней будет не до церемоний. Что нужно гнуть, ломать, переть напролом, иначе он так и уйдет без капли информации.

– Не мое, – на удивление быстро согласилась Надежда и сделала еще одну попытку вырваться. – Так я могу теперь идти?

– Конечно! – оскалился Кагоров сатанинской улыбкой. – Но чуть позже. Сначала ты ответишь мне на несколько вопросов, а потом вали на все четыре стороны. Пускай тобой менты занимаются. Иди к машине, быстро! Не на руках же тебя туда тащить на глазах у всего двора. А то я могу!

– Не надо. Я сама, – быстро закивала Надежда, разворачиваясь к Кагорову. – Только прошу вас, не надо никакого шума. Идемте…

В салоне машины она сразу отодвинулась от него к самой двери, загородившись пакетами со своими покупками. Будто он и правда мог причинить ей вред. Это им-то с муженьком? После всего, что они накуролесили? И это после того, как в корне изменили его жизнь?

– Узнаешь? – Кагоров достал фотографию и швырнул ее ей на коленки.

На цветном глянцевом снимке его жена Лилия летним днем сидела на скамейке в сквере, закинув ногу на ногу. Она очень гневалась, это было видно по ее сведенным бровям и нервным губам. И гнев ее был направлен на женщину, которая сидела рядом с ней. Понять было не сложно, потому что женщину эту она одной рукой крепко держала за плечо. Нежное, оголенное сарафаном плечо Надежды. Чуть вдалеке, возле палатки с мороженым, маячил и муж Надежды – Сергей. Он не смотрел в сторону женщин, что было и понятно. По уши виноват, чего влезать в женские разборки, не так ли?…

– Узнаю, – очень тихо ответила Надежда, едва взглянув на снимок, и тут же стряхнула его с коленок, Кагорову пришлось нагибаться и доставать его. – И что с того?

– А ничего! Это ведь ты отравила ее, не так ли?!

– Я? Почему я?

Она посмотрела на него с затравленной усталостью, будто молила не теребить этого страшного для нее воспоминания. Сочувствия, ясное дело, не дождалась. Помолчала, потом спросила с тяжелым вздохом:

– Ну почему сразу я-то?

– Но как же! – Кагоров продолжал ухмыляться. – А кому еще она так навредить успела, как не тебе? Ты же ее ненавидела!

– Ненавидела, – вдруг быстро согласилась она, не дав ему закончить свою мысль. – Ее ведь трудно было любить, не так ли?

Теперь он не знал, что сказать. Повисла пауза.

Надежда пошуршала пакетами, поставила их на пол, поправила шубку на коленях и снова спросила:

– Вы ведь тоже не любили ее? Правильнее, вы тоже ненавидели ее? За ее холодность, надменность, за то, что ее невозможно было понять… Она ведь ускользала всегда. Ускользала, будто боялась, что если ее поймут, то сразу все пропало. Вся жизнь под откос, если она кому-то откроет свою душу!

– Не скажи, дорогая, – вспыхнул тут же Кагоров. – Нашелся-таки один прекрасный человек, которого она полюбила всем сердцем и которому открыла всю себя! Разве не так? Она способна была любить, оказывается! Способна! Ты-то это узнала много раньше, а я вот – идиот, только теперь! Что скажешь?

Она ежилась минут пять, не решаясь ответить. Потирала руки в перчатках, будто стояла на морозе трескучем, а не в жарко натопленном салоне автомобиля сидела. Прятала подбородок в воротник шубы, надвигала поглубже шапочку. И все молчала и молчала. Кагоров не выдержал первым:

– Что скажешь, Надя? Ты ведь знала о ее любви?

Она неопределенно дернула плечами, пробормотав едва слышно:

– Что вы хотите этим сказать, Дмитрий? Я вас не понимаю.

Опять двадцать пять!

– Я хочу сказать, что у моей жены был роман с твоим мужем! – рявкнул он, начав лупить по баранке руля. – Они… Уж не знаю его чувств к ней, но она-то любила его, и еще как! Все ее подруги в модельном агентстве осведомлены о ее великом чувстве! Все, кроме меня!.. Так вот, ты узнала и решила от соперницы избавиться. Разве я не прав? Отвечай! Это ведь ты отравила ее?!

– Оставьте меня в покое, – очень медленно выговаривая каждое слово, произнесла она, едва открывая рот. – Я не убивала вашей жены, клянусь вам. Обо всем остальном… Я не желаю с вами разговаривать. Все! Я ушла…

И ушла ведь, оставив Кагорова с носом. Просидев остолбеневшим идиотом, которого оставила с носом какая-то вертихвостка, Кагоров решил вернуться к Саше и обсудить с ней все. Баба умная, дельная, авось сообща они с ней что-нибудь да придумают. Только-только заглушил машину, как в кармане завопил мобильный.

Номер был незнакомым, отвечать не хотелось, и все же он, помедлив, ответил:

– Да!

– Митек, привет, – раздался в трубке женский голос, показавшийся знакомым.

– Привет, а кто это? – он честно силился вспомнить, но, расстроившись встречей с Надеждой, так и не смог. – Кто звонит?

Он только успел, покопавшись в памяти, подумать о надоедливой Каныгиной, как ему представились:

– Это Стаська, Мить. Привет, – она виновато задышала в трубку. – Злишься на меня, да?

– Ах, вот кто обо мне вдруг вспомнил! – протянул он с обидой в голосе. – Вот кто решил мне позвонить! А что вдруг? Совесть заела? Или соскучиться успела на нарах?

– Ага!

– Что «ага»?

– И то и другое, Мить. И совесть заела, и соскучилась. Не приедешь сейчас ко мне?

– С чего это вдруг?

Кагоров сразу насторожился. Он дал себе зарок держаться от сестер подальше. Вот прямо как старшая из сестер выбралась из его машины, так зарок и дал. Но забыл, что жидковатым он был на зароки. Жениться-то ведь тоже не собирался, а уже успел предложение сделать.

Так и теперь. Стоило Стаське начать канючить, как она по нему соскучилась, какой сволочью себя считает после всего, что произошло, как жалеет его, сердечного, и Кагоров размяк, поплыл, тут же забыв обо всем. И про зароки свои забыл, и про то, что жениться вроде уже как собрался и детей завести.

– Соскучилась она! – проворчал он уже много мягче. – А о моих проблемах думала, когда сдавала меня с потрохами? Кстати, как номер мой мобильный раздобыла?

– Митенька, ты совсем как ребенок. – Стаська зазывно рассмеялась, а у него внизу живота тут же все судорогой свело. – Кто меня за визитками посылал? Вот я тогда одну для себя и припасла, милый. Приезжай, а! Мать я сейчас куда-нибудь спроважу, покувыркаемся. Кто знает, может, в последний раз! Запоминай адрес.

«Конечно, в последний раз», – раскаялся он запоздало. Он же жениться собрался, ему теперь не до девок вроде Стаськи. В первый и последний раз он едет к этой взбалмошной девице. И ехать-то куда! Чуть ли не в другой конец города! Когда-то он туда еще доберется? Может, пока доедет, окончательно опомнится и повернет обратно, а?

Не опомнился и не повернул, хотя и ехал целых сорок минут, без конца застревая на светофорах. Поднимаясь по лестнице к квартире Таисии, поздоровался поочередно с тремя тетками: между первым и вторым этажами, между третьим и четвертым и на лестничной клетке, где жила Стаська. «Будет теперь у старых перечниц тема для сплетен», – со шкодливым смешком подумал Кагоров. Ой, сколько разговоров будет! Ведь последняя старуха видела, как он, не позвонив в дверь, сразу открыл ее и вошел. Она же не знала, что уговор у них со Стаськой такой имелся. Она так и сказала ему:

– Входи, дверь запирать не стану. Буду в ванне отмокать, тебя дожидаясь…

Где же тут было ему передумать и повернуть обратно! Всю дорогу только и делал, что представлял ее – нагую, в мыльной пене.

Переступил порог, прикрыл дверь за собой. Подумал и повернул ключ в замке. Больше они никого не ждали. Не так ли?

– Стась, ты где? – крикнул громко, прислушиваясь к звукам в квартире. – Э-эй! Отзовись!

Она не могла его слышать, потому что в ванной шумела вода. Ну да. Она же сказала, что будет в ванне ждать его. Кагоров сомлел вовсе и даже хотел сразу в прихожей начать раздеваться и под теплый голый бочок к молодой бестии…

Как одумался, черт его знает! Пальто только на вешалку с пиджаком швырнул, ботинки снял. И пошел в ванную.

– Любишь ты… – начал он громко, распахивая дверь в ванную. – Придумывать…

Все остальные слова застряли у Кагорова в горле, стоило ему войти в ванную. Он оглох, ослеп, едва не умер, стоило ему увидеть Таисию в мыльной воде…

Красивая головка лежала на бортике ванны с распахнутыми широко глазами, в которых – он поклялся бы – застыло жуткое изумление, и ничего более. Ни страха, ни сожаления, ничего! Она очень удивилась – эта красивая молодая девчонка, – прежде чем умереть.

Умерла от ножа, рукоятка которого торчала из хлопьев мыльной пены, с левой стороны груди. Удар был нанесен мастерски, потому что крови в воде было очень мало.

Об этом Кагоров минуты три спустя подумал, когда к нему вернулась способность соображать. А вот следующим побуждением его было – бежать. Бежать как можно дальше и быстрее отсюда!

Он и рванул, не помня, как схватил с вешалки свои вещи, как судорожно надевал ботинки, как отпирал дверь. Опомнился с трудом на лестнице. И то из-за чего? Из-за того, что старая карга продолжала торчать возле двери в свою квартиру и тут же впилась в него подозрительными заплывшими глазками.

– А вы кто такой? – сразу прицепилась она к нему. – Чего тут шастаешь? Вошел, не позвонил, уходишь тут же! Вор, что ли?! Чего это по-хозяйски тут шастаешь, а?!

Прокляв свою похоть, что пригнала его в этот дом, Кагоров помчался вниз по лестнице, забыв одеться. Так и влез в свою машину с охапкой в руках. Швырнул все на заднее сиденье, с третьей попытки завел машину и помчался домой.

Вот что?… Что ему теперь делать, идиоту?? В милицию звонить? Сообщать о том, что нашел труп девушки, которую подозревал в убийстве своей жены? Так это же…

Так его тут же схватят! Тут же на нары кинут. Скажут, он убил! А кто еще? Она ему позвонила перед смертью? Позвонила. Проверят. Он приехал? Конечно! Видели его как минимум трое. Одна так вообще видела, как он входил в незапертую дверь. Как потом выбегал оттуда. Мотив у него имелся? Наверняка и мотив придумают. Скажут, решил избавиться от нежелательного свидетеля, который нашел в его кармане пузырек из-под яда.

– Черт, черт, черт!! – орал Кагоров всю дорогу. – Ну надо было так, а?! Зачем поехал?! Зачем?!

Он загнал машину в гараж. Влетел в дом, тут же наткнулся на домработницу с пылесосом, наорал на нее и отослал прочь.

– Так я же уборку еще не закончила, – начала было она.

Но он перебил ее:

– К черту твою уборку! Уходи! До завтра… Все завтра…

И тут же тоска легла на сердце: а будет ли у него завтра?! Случится ли оно у него?! Где гарантия, что завтра на него браслеты не наденут? Надо, надо звонить адвокатам. Звонить куда-нибудь, что-то делать, не сидеть сиднем.

А сам сидел! И снова пил, уставившись в одну точку. Пил и понимал, что жизнь его и успешная карьера, наверное, закончились. Закончились в тот момент, как он переступил порог квартиры Таисьи. Не нужно было ему туда ехать, не нужно! А поехал.

Допился до таких чертей, что начало казаться, будто за ним уже приехали. И машины какие-то под окнами остановились будто бы. И ходил будто кто-то вокруг дома, заглядывая в окна. Жуть такая взяла, хоть милицию вызывай, в самом деле. Подумал так и тут же захихикал. Чего ее вызывать, если она уже тут. Сорвался с места, выбежал на улицу, начал метаться по дорожкам и орать:

– Вот он я! Берите меня! Берите!!!

Никто не спешил ему навстречу. Не заламывал рук, не кидал мордой в землю. Метался над землей мокрый снег. Поскрипывали стволы берез, да тускло светились окна соседних домов.

Продрогнув до костей в одной рубашке и носках, в которых, забыв обуться, выскочил на улицу, Кагоров, сильно пошатываясь, побрел обратно к дому. Сумасшествие, видимо, и впрямь грозило исковеркать его сознание, потому что он тут же услышал шаги за своей спиной. Никого же не было, когда он орал и бесновался в своем дворе, а тут стоило ему сделать шаг, другой, как сразу постороннее присутствие за спиной ощутил. Либо допился, либо…

«Либо души умерших мне теперь покоя не дают», – решил он спьяну. И тут же принялся неистово креститься, плохо помня, в какой последовательности кладется православный крест на душу. Поднялся по ступенькам, глянул на свои носки, промокшие на снегу, взялся за ручку двери и вдруг упал на колени. Он сразу даже не понял, почему. Подумал, что поскользнулся. И боли не почувствовал сначала. Лишь второй и третий удары по голове пронзили его очень остро и болезненно. Но он все еще продолжал держаться за дверную ручку. Чувствовал теперь, что сзади кто-то есть. Кто-то очень сильный и озлобленный. И этот кто-то решил добить его. Кровь уже заливала лицо, а удары продолжали сыпаться.

– Все… – прохрипел Кагоров, разжимая пальцы и падая лицом вниз. – Все, я больше не могу…

– Я из-за тебя, дрянь, убил человека!! Ты понимаешь, что я натворил?! И зачем только… Зачем я на тебе женился?? Господи, что теперь будет??

Сергей сидел в ванне, полной до краев давно остывшей воды, и рыдал. Он не подпускал Надю близко к себе, не позволял открыть кран с горячей водой, не позволял вытащить его из ванны. Он просто орал на нее, проклинал тот день и час, когда в нее влюбился, и плакал. Жутко плакал, подвывая, плескал себе в лицо мыльную воду и не подпускал жену к себе…

Надежда, внутри у которой все замерло, застыло, окаменело еще с новогодней ночи, не знала, что может и должна делать теперь. Она металась с полотенцем и его халатом из ванной в кухню, где готовила ему горячий кофе чашку за чашкой и все пыталась напоить его. Три разбитые чашки уже валялись на кафельном полу в ванной. А она все продолжала готовить кофе как заведенная. Глупо было, конечно, она это понимала. Но просто стоять и смотреть на то, как рушится ее семейная жизнь, да и вся ее жизнь вообще, она не могла. Ей, как воздух, необходима была сейчас ее суета. Если бы она остановилась хоть на мгновение, то умерла бы точно. Просто упала бы и не поднялась больше.

– Не носи мне кофе, дура!!! – взвизгнул Сергей, разбив еще одну чашку, выхватив ее у нее рук и швырнув об пол.

– А что ты хочешь?

– Водки! Принеси мне водки, гадина! Вероломная гадина!!! И зачем я только…

Он выпил залпом из горлышка почти половину бутылки и минут через пять затих. Обмяк как-то сразу, задрожал всем телом. Потом глянул на нее со скорбью, как на умершую, и пожаловался:

– Надь, мне холодно.

– Идем, Сереженька, идем отсюда.

– Куда? Куда идти? – захныкал он пьяно, попытавшись подняться. – Помоги мне! Помоги мне, Надя! Я пропадаю… Я пропал, понимаешь?! Я пропал из-за тебя!!!

– Понимаю, – шептала она, подхватывая его под руки и помогая выбраться из остывшей воды, хотя ничего совершенно не понимала. – Идем, мой хороший… Идем!

Она ничего не понимала. Совершенно не понимала, почему он ворвался домой поздним вечером весь в крови, с трясущимися руками и страшным взглядом, не видящим ничего перед собой. Он даже и ее не увидел сразу, начав бегать по квартире и стенать, и заламывать окровавленные руки. Потом вдруг принялся срывать с себя одежду, забрался в ванну, и началось…

Она уложила его в кровать, укутала одеялом, подоткнув его со всех сторон, потом сунула в ноги грелку, правда, Сергей тут же взбрыкнул и сбросил грелку на пол. И снова помчалась в кухню готовить кофе.

Эту чашку, восьмую, наверное, по счету, Сергей принял с благодарностью. Выпил одним глотком и попросил еще. Потом долго лежал, уставив немигающие глаза в потолок. А затем произнес со вздохом:

– Надя… Невзирая ни на что, я все равно люблю тебя. Вот сейчас лежал и думал, думал и понял, что… Это сильнее меня, оказывается… Что за гадкое чувство, а?! Я ведь даже простить тебя готов, понимаешь?!

– Да, – она сидела у него в ногах, боясь шевельнуться, боясь очередного приступа его истерики. Но все же не выдержала и поинтересовалась с осторожностью: – Только за что меня прощать, Сережа?

– А то ты не знаешь! – фыркнул он с вновь пробудившейся злостью. – Хватит, Надь, святошу из себя корчить! Знаю я про тебя все!

– Что все? Что все, Сережа?! Ты хотя бы скажи мне! Так же нельзя!

– Как нельзя?! А так, как ты, можно?! – неожиданно он снова всхлипнул. – Думаешь, мне легко было все это время делать вид, что…

– Что?

– Что я и правда верю, что это наш ребенок! – он ткнул пальцем в сторону ее живота.

– А-а чей же он, Сереженька?! – ахнула она, качнулась на кровати и тут же вцепилась в край простыни обеими руками, чтобы не сползти на пол. – Чей же он?! Это… Это наш с тобой ребенок!

– Ложь!! Ты мне лжешь! – снова заорал он с прежней силой. – Ты изменяла мне! С этим… С этим поганым Кагоровым! Я все знаю, можешь не отрицать!

Но она стала отрицать, стала. И тоже принялась кричать, хотя и сил на это не было.

– Ты не смеешь, понял! – кричала она сквозь слезы. – Не смеешь обвинять меня в такой подлости! Я бы никогда… Я бы ни за что не стала обманывать тебя.

– Да? – он передразнил ее. – Не стала бы? Но обманула!

– Да с чего ты взял-то? С того, что я поговорила с ним во дворе? Так он все убийцу своей жены ищет. Не знает, к кому придраться. Он, между прочим, мне сказал, что его жена была твоей любовницей, вот!

– Ой, да ладно тебе, Надюша, сочинять, – пробормотал он, слегка озадаченный ее сообщением.

– Спроси у него, если не веришь.

– Ага, легко… – он вдруг зашелся мелким истеричным смешком, чем снова перепугал ее насмерть. – Легко спросить у того, кого уже нет в живых.

– Что ты городишь?! Кого нет в живых? Кагорова?! Но он сегодня… С чего ты взял?

– А ты не догадываешься? – он продолжал хихикать мелко и страшно. – Я ведь убил его! Убил, понимаешь? Убил твоего любовника и отца твоего ребенка.

– Нет!! Ты не мог!..

– Еще как смог! – оборвав смех, он посмотрел на нее сурово. – Не смей мне больше говорить, что этот ребенок мой. Поняла, Надюша? Я его признаю, когда он родится. И он никогда не узнает, что я не родной ему отец, но мне врать не смей.

– Это твой ребенок, дурак!! – закричала она, поднялась, добралась на негнущихся ногах к нему в изголовье, наклонилась и снова повторила: – Это твой ребенок и ничей больше. Я готова сделать анализ ДНК, если это так необходимо. Я готова на что угодно, лишь бы тебе это доказать, но ребенок твой!

– Ага. Интересно, стала бы ты с такой убежденностью говорить об этом, если бы знала, что я не могу иметь детей.

Уф-ф, он сказал ей наконец об этом. Он признался в своей неполноценности, от сознания которой очень долго, скрытно страдал. Теперь между ними нет и не может быть никакой недосказанности. А что касается Кагорова…

Никто ведь не видел, как он следил за ним. Как поехал следом от своего дома. Как наблюдал его странное поведение возле дома своей тещи. Как потом долго сидел в машине под окнами его дома. Как ходил вокруг да около и все не решался ворваться к нему и надавать как следует, сразу за все, и за свой телесный недуг в том числе. Все собирался с силами и не мог. Кагоров сам помог ему. Выскочил на улицу и начал орать как умалишенный. И такую волну ненависти поднял в душе Сергея своим сатанинским кличем, что тот схватил с заднего сиденья машины заранее приготовленный отрезок металлической трубы и выбрался на улицу, и пошел за ним, а потом…

– Кто тебе сказал, что ты не можешь иметь детей? – Надежда застыла над ним, опершись в его подушку кулаками. – Кто тебе сказал, отвечай?! Ты проходил медицинское обследование? Когда? Почему ты скрыл от меня? У меня мать – медик, она порекомендовала бы нам специалистов, способных поставить правильный диагноз.

– Это ты к чему, не понял?

– К тому, что все ваши медицинские светила, помешавшиеся на коммерции, врут очень часто, для того чтобы…

– Никакого обследования я не проходил, – он снисходительно похлопал ее по руке. – Этот диагноз я вытащил из детства. Об этом мне сообщили мои родители, дорогая.

– О чем?

– О том, что я не могу иметь детей.

– Ложь! – она ударила кулаком в подушку очень близко с его щекой, так что Сергей вздрогнул. – Это ложь! Наверняка твоя высокородная мамаша затеяла это, чтобы досадить тебе, нам… Чтобы снова выставить меня сволочью! Собирайся! Собирайся, едем!

– Куда? Не хочу!

Сергей попытался удержать одеяло у подбородка, но Надежда тянула на себя и сдернула-таки его с него, тут же начав спихивать мужа с кровати.

– Мы сейчас едем к твоим родителям, собирайся! – прикрикнула на него, швырнув ему в лицо чистые джинсы.

– Зачем?!

– Кое-какие вопросы у меня к ним имеются, – она скрипнула зубами, разозлившись так, что и про дурноту свою позабыла, и про головокружение, а ведь еще минут десять назад готова была в обморок упасть.

– Какие вопросы, Надя? Опомнись! Какие вопросы?!

– Какие вопросы, говоришь? Вот хочу спросить у них, если их сын бесплоден, то как я ухитрилась от него забеременеть, черт побери!

– Не ругайся, – сморщился он, нехотя вдевая ноги в штанины.

– О непорочном зачатии речи быть не может, – продолжала она буйствовать, собираясь. – Тогда как? Если я мужу не изменяла…

– Если! – фыркнул он, правда, без былой убежденности.

– Не изменяла! И не смей меня подозревать! – заорала она и продолжила: – Если я не изменяла моему мужу и ухитрилась от него забеременеть, то почему его родители сообщили ему о его бесплодии?! Нет, Сереженька, никаких соображений? А анализ ДНК я все равно сделаю, когда родится НАШ малыш. Ты готов?!

Сергей теребил в руках свитер, неуверенно поглядывал на жену и лихорадочно перебирал в памяти события того дня, когда родители сообщили ему о его недуге. Там что-то было такое скользкое, вязкое, они как будто на болотных кочках толклись оба. Как-то неуверенно начала мать, потом подхватил отец, они переглянулись, словно искали поддержки друг у друга. Он-то тогда счел, что им тяжело сообщать ему такое, а дело-то могло быть и не в этом. Они ведь запросто могли ему соврать, чтобы отговорить от женитьбы, чтобы при случае выставить Надежду в невыгодном, страшном для него свете. Это могло быть? Могли они пойти на это ради того, чтобы разорвать их союз?

Запросто! Он похолодел душой и телом. Они могли сотворить это зло, не понимая, что оно начнет плодиться и множиться, что найдет выплеск в том, что он убил человека…

– Зачем же я тогда его убил, Надя?! За что?! – он без сил рухнул на кровать, уронив руки меж коленок, и зажмурился. – Зачем же я тогда убил его?!

– А вот этот вопрос я тоже хотела бы задать твоим родителям.

Выдержка изменила ей окончательно, голос сделался противным, едким, прорвалось-таки сквозь приличия истинное отношение ее к его родителям.

– И пусть они ответят мне, пусть! Все, едем!!!