А они и не думают двигаться с места. Чувствуют себя как дома, разгуливают, бряцая моим же оружием. Господа и хозяева. Отсюда, из дворца, говорят они, им сподручнее защищать и свои владения, и престол, и отечество! Вот и опустошают мои амбары, мои бочки с вином и мои стада.

Каждый день во дворе режут по двенадцать баранов, по восемь откормленных свиней и еще по два теленка. Режут, свежуют, опаливают и жарят на вертеле, ничуть не смущаясь тем, что я все вижу. Пируют, поют и пляшут. И заставляют Фемия петь под кифару новые «славные деяния мужей», царей, уехавших воевать против Трои. Однако они запрещают ему называть имя Одиссея! Говорят, будто эти неправдоподобные песнопения сочинил какой-то великий поэт. Его зовут не то Амер, не то Томар или как-то в этом роде!

Они начали домогаться моих рабынь и служанок. И не только они сами, но и их молодчики. И, заражаясь их примером, то же самое стали делать и мои воины, слуги и рабы. Они испоганили мне храм Добродетели!

Мои люди больше не повинуются мне. Предпочитают архонтов, ибо с ними им живется лучше!

Если бы дело было только в этом! Но архонты настолько обнаглели, что опять затянули старую песню: жениться на мне! И каждый день шлют ко мне сватов и дары!

Сколько ночей уже я не смыкаю глаз. Нервничаю! Ах, если б неожиданно вернулся Великий Государь, герой среди героев, мудрейший из мудрецов, Одиссей… или еще кто-нибудь. Иначе придется обратиться за помощью к другому царю.

Свет очей наших! Вот и к нам пришел величайший, как говорят, поэт нашего времени. Гомер! Так его называют, но даже самим богам неизвестно, настоящее это имя или нет и откуда он родом. Скоро он постучится и в мою дверь. У меня же нет ни малейшего желания его слушать. Надоели мне эти бродяги. Они все врут. Если я и держу еще Фемия, то только ради Одиссея. Он сам привел его, и нехорошо будет, если не застанет, когда вернется.

И до войны шлялись — а теперь их развелось еще больше — из страны в страну эти стихоплеты и воспевали своими противными осипшими голосами (пьяницы все жуткие!) во дворцах царей и богачей невообразимые подвиги героев из рода того, кто им платит.

Я приказала привратникам в случае, если он забредет и ко мне, дать ему монетку и выпроводить.

Прошла неделя, а он все еще не появлялся во дворце. Неужели пошел сначала к Эвримаху и Антиною? Это не в моих интересах. Они могут подучить его сказать мне, будто Одиссей погиб. Нужно поскорее послать за ним.

Он утверждает, будто был в Трое и водил компанию со всеми военачальниками ахейцев; ел, пил с ними и даже сражался. Большинство этих бродяг не заходило дальше Эгрипа и Ньокастро. Да и каким образом он смог увидеть все то, о чем поет, если он слепой?

Однако ходят слухи, что этот слепец — великий мастер. Сочиняет сказки для людей с таким же искусством, с каким хромой кузнец Гефест изготавливает жаровни и щипцы для богов.

Хотелось бы его послушать.

Я послала за ним в город Долия. Конечно же он должен был направиться сначала в замки богачей. Но Долий нигде не нашел его! Может, это все враки?

Проходя по кварталам, где живет простой народ, Долий на всякий случай присматривался. И однажды ночью в портовой таверне повстречал чужестранца, который пил с местными грузчиками и рыбаками — подонками острова. На плече у него висела кифара.

— Кто это? — спросил Долий.

— Этот? Откуда нам знать? Мы не имеем привычки расспрашивать. Хватит того, что он здорово пьет и платит за себя. Может, он бродячий торговец или вор, а может, и убил кого-нибудь у себя на родине, да успел удрать.

— Он играет на кифаре?

— Что ты! Говорит, что продает ее.

Тогда Долий обратился к нему самому:

— Кто ты, дружище?

— А тебе что за дело? Опрокинь стаканчик да заткнись.

— Я — посланец царицы. Я — власть!

— Ба! С помощью струн вот этой кифары я могу создать столько царей и даже богов, сколько захочу! А если рассержусь, то могу их и уничтожить! Стану я выполнять приказы слуг моих созданий!

Он был пьян.

Ухватившись за стол, чтобы не упасть, он поднялся, сложил ладони рупором у рта и прокричал:

— Гомер! Первый поэт всех Эллад!

— Как, разве ты зрячий?

— Когда я пою, то закрываю глаза и кажусь слепым.

— Идем со мною. Тебя хочет видеть наша высокочтимая повелительница.

Так рассказывал Долий, когда представлял его мне, и все покачивал головою с таким видом, будто хотел сказать: не нравится мне эта рожа!

Была глубокая ночь. Горели в подставках факелы. Пламя и тени, колыхавшиеся в пространстве, как бесплотные руки, тщетно пытающиеся за что-нибудь ухватиться, цеплялись за его лицо, делая его похожим на привидение.

Он смотрел на меня добрым и гордым взглядом. Седые волосы, седая борода, серое лицо.

— Почему ты шатался по тавернам, а не пришел сразу же ко мне и не воспользовался моим гостеприимством?