Все это ваше, и сверх того — пятьдесят дворцов Приама, каждый богаче самого Олимпа!

Каждый из вас сделается султаном и будет иметь собственный дворец и собственный гарем. Кто захочет остаться там навсегда — пожалуйста! А кто захочет вернуться обратно в Элладу, сможет купить целое царство! Таким образом, все вы станете предками царей, а боги — вашими предками!

Так мы спасем эллинскую цивилизацию, которая подвергается опасности, и самих себя. Оставь мы их безнаказанными, наших женщин станут похищать все кому не лень.

Если бы троянцы и не оскорбили нас, все равно они не должны существовать. Они не эллины! Они говорят на нашем языке и поклоняются нашим богам, но ведь и их они у нас украли. Мы отнимем у них своих богов и отрежем им язык!

Итак, да здравствует война за Честь и честь войны — Добыча!»

— Все это мне знакомо. То же самое втолковывал итакийцам Одиссей.

— Была весна! Тысячи авантюристов, голодных и босых, собрались в Авлиде, а вместе с ними более ста царей, сверкавших среди них, как золотые лопаты, воткнутые рукоятями в кучи мусора и навоза. Сто тысяч душ и тысяча сто восемьдесят кораблей, говорится в Поэме. Зачеркни по нулю и получишь верное число. С крестом, вышитым на груди или на рукаве, двинулись в поход спасители бога — каждый за себя самого.

Подобно тому как внезапно разражается ураган, который тысячью разъяренных демонов обрушивается из черной бездны туч крупным градом, ревущими и сверкающими молниями перевертывает моря снизу доверху, и корабли бегут во весь опор, торопясь найти пристанище, но не успевают, а пересохшие реки низвергаются с горных склонов мутными потоками, несущими грязь, и в своем беге вырывают с корнем деревья, выворачивают камни, сносят дома, топят людей и животных, и никакой бог не в силах унять ярость стихий, так и армада героев Идеала, на какой бы остров Белого моря [8] она ни высаживалась, несла с собою ужас и разрушение. Как только бедные островитяне замечали издали приближение неистовых «братьев», они укрывались в крепостях, припирали двери бревнами и железными ломами, спасаясь от «спасителей». «Братья» и «спасители» хватали все, что попадалось под руку — а попадалось немало! А что нельзя было взять с собою, сжигалось!

Так они достигли Сигея, жаждущие крови и изголодавшиеся по воровству. И когда с восходом солнца, вскарабкавшись на мачты и снасти, они узрели красоту и богатство земли обетованной, то не поверили своим глазам. Золотые поля, каждый колос в рост человека, сады и виноградники, как зеленые волнующиеся моря, где было меньше листвы и больше плодов и виноградных гроздьев, где множество ручьев с кристально чистой водой струилось меж высоких олеандров, ив и верб. Легкий, будто дыхание, ветерок держал страну в своих объятиях, как возлюбленную, а она трепетала всем телом, словно живая… И все это принадлежало им!

— Я не желаю лирики!

— Да я шучу, Ваше Величество! Ведь ирония — это смеющееся лицо хмурой правды!

Кто мог их удержать. Едва бросив якорь, они как безумные стали выпрыгивать на сушу, словно и корабли, и море, и воздух были охвачены огнем. И жгли им ступни и лицо. Они падали на землю, раскинув руки, прижимая ее к груди, и целовали родину, словно вновь увидели ее после долгих лет, проведенных на чужбине! Свою родину, где были погребены кости их предков и которую освящали, веками ступая по ней, бесплотные ноги их национальных героев и богов! И все это принадлежало им! Как будто эти земли были воскрешены их потом, как будто их руки покрылись мозолями, обрабатывая их. Все вокруг взирало на них любящими глазами и приветствовало слезами: земля, камни, вода и небо, корни и цветы, каждая пташка, каждый червяк.

Это тоже лирика, Ваше Величество!

Сбросив наземь оружие, чтобы легче было бежать, они кинулись, словно укушенные оводом, захватывать участки получше, крича: «Мое!» И вбивали шесты с табличками: «Фрасей Кефаллинит», «Неарх Демицанит», «Клеант Кулуриот» — тысячи шестов, тысячи имен, тысячи волков. Они гонялись за запыхавшимися табунами женщин и кобылиц (невелика разница!), ищущих спасения в горах. А поймав, связывали и тащили к себе домой.

И тогда произошло то самое, неожиданное, но всегда прекрасное. Таща и грабя, они передрались между собою, и началась междоусобица. Воин убивал воина, военачальник — военачальника, а царь — всех. Даже под покровом ночи, успокаивающей страдания и смягчающей страсти, раздавался стук мечей и слышались последние вздохи умирающих.

На другой день рано утром один старый моряк, отправившийся под Трою вместе с другими с отчаяния, вскочил на коня и поскакал по полю, крича:

«Безумцы! Стране этой нет конца. Вы же видите. Это не Сикинос — с ладонь! По ту сторону гор она еще богаче, еще прекраснее. Попав туда, вы бросите это и возьмете то. Но вам ничего не удастся удержать, и у вас ничего не останется, если сначала не захватить крепость. Только тогда станут действительно вашими и эти земли, что вы видите, и еще многие, которых вы не видите».

— Мудрый старик!

— Конечно! Только в Поэме я сделал его царем. Говорю, что это был Нестор. Но у Нестора для этого не было времени. Как первостатейный вор, он ударился в грабеж, и его нигде не могли обнаружить.

Тем не менее слова старого моряка возымели действие. Все успокоились. И раскаялись. И стали оплакивать невинно убиенных.

Трупы снесли на берег, сложили в кучу и сожгли. Затем собрали пепел и похоронили в братской могиле. С музыкой, знаменами и речами. А над могилой водрузили высокий мраморный обелиск с надписью: «Первым героическим жертвам священной войны». Разбив затем палатки и усевшись на солнце, они стали начищать пояса, шлемы и башмаки (у кого были башмаки!). Точить мечи и копья и собирать камни для войны.