«Вот так все гнусно, паря, и кончается, — подумалось почти бесстрастно, безо всякой злости. — Годами пашешь на этих говнюков с большими звездами. Таскаешь им каштаны из огня, как преданная шавка, а потом в один прекрасный миг — раз и кирдык тебе. И списали, сволочи. В расход — как старую заезженную клячу».

Постоял, повертел в руке прикуренную сигарету и, сломав, сплющив ее в кулаке, уронил под ноги. Брезгливо стер с ладони прилипшие крошки табака и, подняв воротник плаща, засунув руки почти по локоть в карманы, медленно побрел по пустынной вечерней улице.

«А Санек, конечно, и сам виноват. Должен был сразу насторожиться, как только ему этого хмыря Мостового, его бывшего сослуживца, в разработку всучили, на шею повесили. Мог ведь тогда и каким-то образом отбрехаться. Да, мог, конечно. Что-нибудь придумал бы. Приказ приказом, но и мы ж не дети. Знаем, поди, как вовремя шлангом прикинуться… Нет же — полез-таки. Не смог устоять, когда перед глазами такой неслабый навар замаячил. А ведь предчувствовал, наверно, что все это лично для него может очень дерьмово закончиться. Не мог не почуять с его-то звериным нюхом… Теперь вот нашел, баран рисковый, на свою задницу приключений. Валить его придется. Придется?» При этой мысли остановился как вкопанный, и ледяным холодом тут же шибануло по ногам. Опустил глаза и увидел, что стоит посередине глубокой, набитой снегом лужи. Матюгнувшись, запоздало скачками метнулся в сторону. Опершись рукой на стену дома, вылил грязную жидкую снежную кашу из туфель, стащил носки, отжал, надел их и снова напялил на ноги мокрую обувь. Бросил взгляд по сторонам и, заметив впереди в конце квартала тускло мерцающую неоновую вывеску какой-то забегаловки, направился к ней быстрым шагом.

Низко пригибаясь, спустился по крутой железной винтовой лестнице в подвальное помещение. Распахнул дверь и вошел внутрь. От висящего в воздухе сизого сигаретного дыма тут же перехватило дыхание, нещадно защипало в носоглотке. Но выходить на собачий холод в мокрых туфлях уже однозначно не хотелось, и, когда глаза немного свыклись с царящим в тесной квадратной комнатушке душным полумраком, решительно шагнул вперед и взгромоздился на неудобный высокий табурет у покрытой толстым поцарапанным пластиком стойки и мельком огляделся. С десяток колченогих обшарпанных столиков по краям. За одним — пара размалеванных потасканных шмар неопределенного возраста. За другим — в противоположном углу — шумная подвыпившая компашка: четверо небритых пожилых мужиков — скорее всего дальнобойщики.

Бармен, худощавый прилизанный парнишка лет двадцати с небольшим, в белой сорочке и непомерно большом галстуке-бабочке, делающем его похожим на мультяшного кота Леопольда, моментально бросил надраивать полотенцем бокал и подскочил к новому посетителю:

— Добрый вечер. Что желаем?

— У вас тут что, кондиционера нет? — вместо приветствия хмуро пробасил Краев.

— Кондиционер есть, — без малейшего смущения изрек паренек и зачем-то расплылся в дурацкой, ни к селу ни к городу, блаженной улыбочке, — но он, к сожалению, совсем не тянет. Надо мастера вызывать.

— Ну так вызывай, — грубо рявкнул на него Илья, но, увидев, что пацанчик, после его слов испуганно отшатнувшись, отскочил от стойки, сменил гнев на милость. — Ладно, проехали. Не менжуйся. Сигареты есть?

— «Парламент»? «Мальборо»?

— А что-нибудь покрепче?

— К сожалению…

— Давай «Парламент».

С треском распечатал пачку. Прикурил и мазнул взглядом по испуганной, нарочито сосредоточенной физиономии бармена.

— Что-нибудь еще? — тут же подобострастно прогнулся тот.

— Водки давай.

— Может быть — «Манхэттен» или «Кровавую Мэри»?

— Нет, я сказал. Чистой водки, — отрубил Краев.

— «Русский стандарт», «Абсолют», «Финляндия»?

— Хорошей. Чистой. Не бодяжной. Догоняешь?

— Да-да, конечно, — мигом засуетился халдейчик. — Покопавшись, извлек откуда-то из темных недр за стойкой пузатую литровую бутылку «Абсолюта», обмахнул ее полотенцем и ловко, в одно движение скрутив пробку, наполнил бокал и осторожно, как хрупкую драгоценность, поставил его перед Краевым. Помялся еще с пяток секунд, не поднимая глаз, но, так и не решившись обратиться к потенциально опасному посетителю с очередным назойливым предложением, счел за благо шустро ретироваться. Переместился в другой конец стойки и вернулся к своему прерванному занятию.

Краев ополовинил бокал, в две длинных глубоких затяжки прикончил сигарету и, размяв, растерев бычок в пепельнице, уставился в стену: «Да… попух ты, Саня. Как же быть-то? Приказ-то — приказ, но… Ладно. Все. Не буду пока ничего решать. Вот не хочу и не буду. Там, на месте, и определюсь, какой вариант мне выбрать. Все. Об этом больше я сейчас не думаю. Всему свое время». Допил водку. Громким резким щелчком пальцев подозвал бармена. Дождался, пока тот вторично наполнит бокал. И тут неожиданно ощутил просто дикий голод. Есть захотелось просто адски.

— Подожди, — стопорнул на месте уже шмыгнувшего было в сторонку бармена. — Пожрать у вас есть что-нибудь?

— Ну-у, — неуверенно затянул парнишка, — орешки, сухарики…

— Да какие, к лешему, орешки? Я пожрать тебя спросил.

— Канапе с ветчиною и сыром, — через пару секунд, поморщив в раздумье лобик, радостно вскинулся бармен.

— Нет. Не пойдет, — остудил его пыл Краев. — Все это — шняга, чухня собачья. На один зуб только. Можешь мне обыкновенную яичницу сварганить? Простую яичницу-глазунью?