Шрифт:
– Это что за скотный двор?
Подозвал вахтенного и приказал переписать наши фамилии. [21]
– В трюме нет места!
– кричали наши.
– Хватит места!
– рычал в ответ вахтенный начальник.
– Не подохнете! Гони их в трюм!
По железным трапам спустились мы в трюм. Всех разжигала злоба и ненависть. В трюме тесно и холодно. Улеглись рядами. Но не прошло и часа, как с верхней палубы в трюм загромыхали баки. Наверно кто-нибудь повалил их нечаянно, и они загремели по трапам вниз. Ребята спросонья подумали, что это взрыв. Поднялся крик:
– Взрыв! Спасайся!
Через минуту все были на верхней палубе. Спрашивали друг друга, что произошло. Матросы знали, что на корабле находились снарядные погреба, в которых хранились бомбы для аэропланов. Уж не эти ли бомбы взорвались? Начальство гнало нас в трюм и угрожало расправами. Голые пошли в трюм, а одетые потеплее остались все-таки на палубе.
Утром нас выстроили на поверку. Проверили. Оказалось, что восемь человек сбежало. Начальство набросилось на нас.
– Говорите, куда матросы сбежали?
Мы молчали. Одни потому, что ничего не знали, другие потому, что знали о побеге, но не хотели выдавать товарищей. Впоследствии мы узнали от своих, что все эти восемь человек ушли на берег. С корабля спустились по веревке, а там - метров пятьдесят - вплавь. Предприятие было довольно рискованное. Море неопокойное. Холод. Некоторые из бежавших были либо обожжены, либо ранены. Но они говорили так:
– Лучше утонуть в море, чем терпеть эти издевательства от начальства!
После проверки нас посадили на баржу, прицепленную к буксиру, который и потащил нас к Экипажской пристани. Матросы ворчали: [22]
– Хотя бы портовый катер дали, на котором перевозят рабочих! Нет, обязательно в корыте надо!
Ветер пронизывал до костей. Матросы бранили начальство и всех святых. Но толку от этого никакого, конечно, не было. Издевательство над больными, обожженными матросами осталось непревзойденным издевательством!
На берегу
На пристани, откуда мы должны были отправиться в севастопольский флотский экипаж, собралась большая толпа матросов и вольной публики. Тут были жены и знакомые наших моряков, матросы других кораблей и совсем неизвестные люди. Но едва мы коснулись земли, как раздалась команда заранее приготовленных для встречи офицеров:
– Становись! Во фронт!
Появилась свора жандармов. Публика ринулась к нам, но жандармы быстро оттеснили ее. Толпа усилила натиск. Началась давка. Женщины, не видя среди нас своих мужей, кричали и падали в истерике. Часть матросов прорвалась к нам. Начались расспросы. Совали нам в руки папиросы и деньги. Но тут опять заработала жандармерия. Офицеры подали команду:
– Станови-ись!
Мы бестолково топтались на месте.
Офицеры свирепствовали:
– Что за распущенность!
– Скотина неученая!
– Службы не знаете?
Мы построились.
– На первый-второй рассчитайсь!
Мы рассчитались! [23]
– Ряды вздвой!
– Правое плечо вперед, ша-гом а-арш!
– Ать, два! Ать, два!
– командует экипажский фельдфебель.
– Дай ногу! Ногу!
За ним чванно идут два экипажских офицера: один мичман и другой лейтенант. А как мы можем дать ногу, если многие из нас совершенно разуты, у одних обожжены ноги, другие ранены, третьи и без того едва идут?
Кто- то из наших не выдержал и заявил, что не может итти.
Мичман крикнул фельдфебелю:
– Запиши фамилию! Я ему покажу, как из строя выходить!
С большим трудом мы вышли на площадь. Фельдфебель не жалел глотки:
– Ногу! Ногу! Не растягивайся.
Нас встретила новая толпа вольной публики. Женщины плакали. Узнавали о судьбе некоторых матросов с нашего корабля, спрашивали, много ли погибло людей, забрасывали нас папиросами. Мы сообщили, кто жив, кого отправили в лазарет и кто пошел ко дну. Офицеры и фельдфебель кричали публике:
– Не подходи!
Подали нам команду:
– Не останавливаясь! Ать, два!
Городовые отдавали офицерам честь. В воротах тоже стояли городовые. Мы вошли во двор.
– Вольно!
Стоим. Через полчаса новая команда:
– Становись!
Стали.
– Направо равняйсь!
Выровнялись. [24]
– Правое плечо вперед, шагом а-аррш! Зашли в казарму и поднялись на третий этаж: огромное каменное помещение.
– Размещайся!
Вдоль стен - железные койки. На каждой койке - по три доски. Цементный пол. Прохладно. В окнах - железные решотки.