И, откровенно говоря, мне приходится делать над собой усилие, чтобы моя мысль не отправлялась по дороге беспечных скитаний и не сорвалась в пропасть плотских желаний и вожделений.

А здесь мы в Ватикане. Понтифик еще бодр и здоров. Какая у Ли восхитительная улыбка! А какие глазищи! Пропасть!.. Кажется — летишь… И нет спасения!..

Я себе еще тоже нравлюсь…

Что это: кто-то ломится в дверь?

Это результат моих кропотливых трудов. Не так-то просто было свалить их всех в одну кучу (куча мала!). Это правда. Пришлось, конечно, попотеть, потрудиться, да, тут уж мой злой гений постарался.

Закрыть глаза, открыть глаза, передернуть затвор…

— Стоп! — говорю я самому себе, — стоп. Передышка!

«Стоп?! Передышка?!» — Это возмущен тот, кто сидит во мне и не дает мне покоя. Какой «Стоп!», какая «Передышка!»? Ты же дал слово! Но кто-то снова шепчет мне на ухо: «присмотрись хорошенько». Да, это опять она, моя соратница и сподвижница, моя совесть. С тех пор, как она свила себе гнездышко в моем сердце, я стал разборчивее в выборе жертв, и уже не палю без разбора в кого попало лишь бы утолить жажду мести, я теперь тщательно оправдываю свой выбор, разговаривая с нею, с собственной совестью, как с вифлеемской звездой. Я, и правда, дал слово быть глухим ко всему, что может мешать мне воцарять справедливость. Пока в корзине не останется ни одного патрона. Слышите — ни одного! Ладно. Кто следующий? Ах, Плюгавый! Словоглот с крысомордым оскалом, худогрудое Чмо, мятый Памперс… Перед этим трудно устоять. И я затыкаю свои уши грохотом выстрелов. Какая сладкая музыка!

Где же моя бутылка?!!

Ах, да… «Не забудь…».

Да помню я, помню!

И мой генерал, и головоногий моллюск, и мастодонт, и стадо властителей с Плюгавеньким во главе — все это так, лишь чердачная пыль. Дело ведь не в том, что они уроды, выродки, гадье и отребье… Все дело во мне. Все дело, конечно, в том, что…

— Йуууууууу!..

Да кто ты, кто ты такой в конце-то концов? Кто я? А по-моему я и есть тот самый, которого давно заждались, да, тот самый-самый, самый верный и праведный, самый точный и выверенный, самый что ни на есть честный и чистый, надежный и безупречный, самый бескомпромиссный, справедливейший из справедливых, самый-самый-пресамый…

Камень подними — и я там, дерево разруби — я там… Вот так.

Я пришел к вам, как тать. Не ждали? Да, и вот еще что, запомните: в этом своем священном деле я — мастер.

— Аааааааааааааааааааааааааа! — ору я.

— Своим ором, — говорит Юля, — ты оглушаешь Вселенную.

Но я же, я же не могу не орать! Тише! Тише вы все…

Своим ором я хочу оглушить не только Твою Вселенную, но и себя. Как вы не понимаете — в моем оре — тишина мира!!!

Ты то хоть понимаешь это?..

Милая Ли…

Мне ненавистен не только мой современник, но и Одиссей, заставляющий выедать глаза Пенелопе своим ожиданием — бац! И Отелло с тисками своих черных пальцев на белой шее Дездемоны — пожалуйста: ба-бах!.. Было бы разумнее расквитаться с самим Шекспиром за все его выдумки и загадки. И Отелло, и Дездемона продержались бы какое-то время. И Ромео, и Офелия, и Джульетта, и Гамлет. А леди Макбет, а Антоний со своей Клеопатрой? И у них был бы шанс.

Но стоит мне закрыть глаза — и их уже нет, а открою — в прицеле уже другой лоб. Чей же это высоколобый череп? Сократ. Ах, Сократ!

Закрыть глаза, открыть глаза, бац, бац, бац… Не оскудел бы запас патронов, не свела бы судорога палец. И не следует торопиться, справедливость очень терпелива, она не терпит суеты.

Смахнуть со лба пот рукавом…

Я не припомню за собой такого — вкалывать до пота лица…

Нам так и не удалось побывать в Кумранских пещерах. Нет, сказала тогда Юлия, Иерусалим не для меня.

А вот, лежа в водах Мертвого моря, она читает своего Ронсара. Дался он ей!..

Теперь таинственный и ненавистный квадрат Малевича, задающий мне уйму вопросов, это черное окно, форточка, по сути — дыра, через которую мне предлагают рассматривать мир. Почему квадрат, а не круг? А не ромб или куб, не овал или шестипалая звезда — лапа, в которой легко уместился наш шарик земли? Почему? Почему черный, а не красный, как красное колесо, почему не синий, как губы удавленного, не желтый, как глаза палача или, скажем, не фиолетовый, как нос алкаша? Почему, почему?.. Мне бы больше подошел малиновый, как мазок зари или нежно-розовый — как шеи фламинго. Но не этот ненавистно-призрачно-черный, не коричневый, не голубой и не змеино-жабье-зеленый.

Итак — бац! И квадрату крышка, в самом сердце квадрата — дыра. С вишневую косточку, (калибр — 7,22 мм). Теперь очередь, но какая! Девять дыр вокруг главной дыры — как сияние славы, круг ровнехонек, как края дыры. Не каждый на такое способен. До квадрата такой слепой черноты труден путь, а до россыпи дыр — короток: бац!.. Экий кураж! Это просто пожар в груди!

Ах, какая прелесть — Ты в черном свитере вполоборота! Здесь абсолютная гармония души и тела. И знаешь, что потрясает — Твои пухлые щечки с комочками Биша. Такие комочки есть только у годовалых детей. У взрослых же — это признак ювенилизации (омоложения), развития в начало…

Ты — взрослая! И уже — дитя.

Ты и пахнешь, как девочка — теплом и грудным молоком. Твои колени…

И тут все на месте — и стать, и шея, и спина, и угадывающаяся грудь, и плоский живот, и Твой славный пуп… И игривая челка, и даже прислушивающееся к моим словам краснеющее от моих комплиментов прелестное ушко, ждущее моих поцелуев…

Ах!

А какая кисть!

И какие пальчики — пальчики оближешь!!!

Я целую Твои запястья!

«Я целую Ваши руки, завидуя тому, кто целует всё то, чего не целую я».