Шрифт:
И еще: это то, что выпирает, и от этого не спрячешься…
И — личное.
Руки так и чешутся…
А на этой фотке очень нра — гранатовые волосы на просвет, гранатовые бусы на груди и руке, гранатовый вкус кожи… Абсолютное соответствие и гармония всех рецепторов — зрения, вкуса, запаха, прикосновения (я целую…), теплой прохлады….
Единственная придирка (ложка дегтя?) — левая кисть руки. Она выпирает. Потому что близко к объективу и кажется кулаком. Если так задумано — годится. Но я бы срезал этот кулак. Прикрой его листиком бумаги и фотка будет еще более милой и точной. Да?
Я и теперь слышу ее голос: «Я на них выгляжу такой счастливой, или по меньшей степени веселой, и вроде как у меня все хорошо… Это вранье все!..».
Да знаю я, знаю, знаю… Знаю я!.. Слышишь — знаю!!!
Я знаю, что заставляю и Тебя врать, но пока что…
Убежать от всего этого! Прикрыть глаза… На минутку…
Ну кто там еще?…
Я спал?! Ах, я — спал. И все это мне только приснилось. Сказывается бессонная ночь, ведь работать надо и днем и ночью.
Работать! Патрон в патронник…
Я сею пули, как сеют пшеницу, широким размашистым жестом, ряд за рядом, чтобы они нашли и здесь благодатную почву, заглушив навсегда в этих рядах всходы чертополоха. (Я это уже говорил!). И поделом вам…
Я вас всех ненавижу!
А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы взошли здесь всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.
Ха! Зачем спрашивать? Чего я хочу? Я хочу…
Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости…
Щедрости! Неужели не ясно?!. Нате! Хорошего — не жалко!
Мне вдруг пришло в голову:
«Не думай о выгоде и собственном интересе.
Это — признаки бедности.
Чистые люди делают пожертвования.
Они приобретают привычку Бога».
Это — Руми…
Бедные, бедные богачи-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность привычки Бога? Ведь жадный — всегда больной.
Мои пули — пилюли для Жизни…
— Юююууууууу!.. — ору я, — помолчи, послушай!..
— Не ори ты, я слышу, говори…
— Ты-то можешь меня понять, ты же можешь, можешь!..
— Ты — верблюд.
— Я — верблюд!?.
— Тебе никогда, слышишь, никогда не пролезть через игольное ушко.
— Мне?!. Не пролезть?!. Да я…
— Твой мозг отягощен местью, как мешок богача золотом.
Сказано так сказано. Сказано от сердца.
— Юленька, — шепчу я, — я не верблюд. Вот послушай…
— Ты — пустыня.
Ах, эта бесконечно восхитительная, таинственная и загадочная пресловутая женская мужская логика!
Но Юля — за Руми, я знаю. И за меня!
А что мне делать вот с этой красивой страной? Глобализм! Глобализм не пройдет, решаю я, и беру на мушку Америку. «Yes it is, — думаю я, — its very well!».
Да как же, не поверят мне, как можно увидеть вместе Джульетту и Гарри Поттера, Сенеку и Марксаэнгельсаленинасталина?
Но я же вижу! Я вижу вдруг Паганини, теснящего левым флангом своих пешек самого Каспарова. Гарик растерян, он берет смычок и, как хлыстом, хлопает себя по бедру. Да, дела-а. Во влип-то.
И разве можно себе представить Пенелопу мирно беседующую с Отелло за тем столиком, что у самой кромки воды. О чем они спорят? Я вижу, как она улыбается, не сводя своих синих глаз с его белых зубов.
— Я все глаза проглядела, — читаю я по ее губам.
На каком языке они разговаривают?
А вот и Здяк! Хо! Ну и боров! Архипов бы сказал: хряк!
Крррохобор!.. Взяточник!.. Ворье!..
Академик?
Да какой там — шпана!..
Бац…
O tempora, o mores! [1]
1
О времена, о нравы! (Лат.)
Я подслушиваю и подсматриваю, выведываю и даже вынюхиваю. У меня, как у собаки, нюх на всякую грязь и на вонь, на предательство и измену, да, на все нечеловеческое, мерзкое, жалкое, гадкое и гнилое… На зловонное и мертвечинное… Да, нюх, на всех этих жадных и душегорбых, шипящих и гавкающих, жующих и блеющих, и блюющих и все-таки жрущих, на этих хромодуших и заик…
Это подло, я знаю. Но я веду себя так, как подсказывает мне мой инстинкт правдолюбца.
Это снова стучат?