На пристань я ее не зову - вдруг опоздаем или не смогу я уйти с танкера. На пристанях ребята зубастые, начнут задевать: вам, мол, скучно, да не проводить ли вас, то да се. Обидеть ее могут, очень свободно. Встречаемся мы с ней на бульваре, и разговоры у нас чудные бывают. Интересуется она, как живут моряки и почему мы не выполняем плана перевозок. Чувствую я, что она хочет от меня чего-то и как будто ждет от меня большого дела. Ты, говорит, горяч и настойчив, у тебя много бесстрашия.

– Умная, - сказал Басов.
– Что же ты ответил?

– Трепался, конечно. Станем, мол, и мы знатными, погоди с недельку. Вот и выходит, что ничего у нас с ней не будет. На берегу много людей. Есть и горячие и настойчивые - только выбирай. Может быть, она уже встретила кого-нибудь, пока я был в море. Да и сама она на серьезное дело способна. На строительной практике десятником была. Меня, говорит, сезонники очень уважают, ей-богу! Слушал я ее, и мне стало грустно.

Пути наши разные, Александр Иванович.

– Тебя послушать, так все моряки холостыми ходить должны, - улыбнулся Басов.
– Это вздор. У Котельникова вот жена и ребенок, у боцмана дети в школу ходят. И какие славные ребятишки, ты бы посмотрел!

– Про себя-то забыл? Агитируешь!

Басов встал и прошелся по каюте.

– Я пошутил; Мустафа, - сказал он виновато, - у меня нет жены, я один. Ты спросил насчет зубов, и мне стало смешно. Глупо пошутил, извини...

– Ом-манул, значит, - протянул Гусейн, смачивая языком самокрутку, ну, ладно, шути на здоровье.
– Он развернул телеграмму.
– Прочти-ка, что "Агамали" ответил.

Он терпеливо ждал, пока механик читал телеграмму.

– Двадцать пять тысяч тонн сверх плана, - сказал Басов, - тяжелое обязательство. Но я думаю, что оно нам по плечу, если мобилизовать все средства, разумеется.

– Какие средства?

– Скорость хода и грузовых операций. Может быть, есть и другие средства.

Гусейн задумался.

– Нельзя ли увеличить грузоподъемность "Дербента"?
– спросил он.

– Нельзя, Мустафа, "Дербент" не резиновый.

– Ты не шути... Сколько мы забираем горючего на стоянке? С запасом на четыре рейса?

– Ну, на четыре. Но при чем здесь горючее?

– Если запастись горючим только на один рейс - тогда полезного груза мы можем взять на триста тонн больше.

– Ах, черт!
– вскрикнул Басов.
– Правда! Мне это не приходило в голову. Зачем же мы возим четырех кратный запас?

– Не знаю. Такое правило. На случай всемирного потопа, должно быть.

– Ну, это дудки. Надо возить не балласт, а груз. Как никто не додумался до этого?
– Басов остановился.
– Нельзя ли еще что-нибудь снять?

– В канатном погребе много цепей, якорей запасных и всякого хлама, сказал Гусейн задумчиво, - потом остается кладовая машинного отделения и мастерские. Если собрать весь железный лом и старье на судне, это составит тонн пятьдесят.

– Итого лишних триста пятьдесят тонн за рейс?

– Ишь ты, - просиял Гусейн, - а ты говорил, будто нельзя увеличить грузоподъемность!

После регулировки второго двигателя "Дербент" покрыл расстояние до Астраханского рейда за тридцать часов. Но на рейде произошла неожиданная заминка. К приходу судна буксир привел только две баржи, третья вышла из строя.

В радиорубке Володя Макаров тщетно надрывал горловые связки, вызывая рейдового диспетчера. "Послали за запасными в Астрахань", - следовал поминутно однообразный бесстрастный ответ, вызывавший у радиста припадки бессильного бешенства.

Налитые баржи уходили на север. Грузовой шланг на "Дербенте" был вытянут и свисал над палубой гигантским ржавым хоботом. Над танкером с визгом носились чайки, отнимая друг у друга серебряную рыбную мелочь. Море, бледно-зеленое у бортов корабля, к горизонту синело, сливаясь с эмалью неба. Вахтенные моряки уныло прохаживались по палубе, поглядывали на север, откуда должны были появиться новые баржи.

Штурман Касацкий, наскучив ожиданием, побежал разыскивать капитана.

– Вообразите, - заговорил он, появляясь в дверях кают-компании, - на этот раз мы сэкономили пять часов в пути... Надо бы козырнуть перед пароходством, ей-богу!

Евгений Степанович сидел за столом, помешивая ложечкой в стакане. На блестящей выпуклой поверхности судового чайника он видел свое лицо, безобразно раздутое и сплюснутое, с чудовищными пунцовыми опухолями вместо щек. И, разговаривая с помощником, все косился на чайник, не в силах отвести глаз от причудливой личины.

– Не худо бы радиограмму послать пароходству, - продолжал Касацкий, скажем, хоть так: "На основе соцсоревнования и ударничества..."

– Оставьте...
– перебил Евгений Степанович с отвращением, и лицо в чайнике метнулось и покрылось рябью морщин, - фабрикация фальшивых бумажек... Стыдно, Олег Сергеевич!