Шрифт:
– Так. Ясно. Вот разделаюсь с аспирантами - приеду. Э?
– сказал Пётр Григорьевич.
– Да ты, как тебя, Пономарёв, плачешь?
– Да!
– закричал Панама.
– Это ветеринары, которые животных лечат, это, значит, как Айболит! А какой же вы Айболит! Вы всю кровь из коней высасываете, как вампиры! Лошадь вам всё здоровье отдаёт, а вы её в зоопарк. Вы никакие не доктора! Вы хуже зверей… Волк тот хоть сразу загрызёт, а вы постепенно все соки вытянете! Живодёры!
Панама кричал, топал ногами и размахивал кулаками перед самым носом Петра Григорьевича. Все доктора столпились вокруг них и смущённо переглядывались.
– Перестань орать!
– вдруг тонким голосом крикнул Пётр Григорьевич.
И Панама сразу замолчал, только всхлипывал, глотая слёзы.
– Нгуен, идите сюда! Вот! Вот!
– Пётр Григорьевич вытащил в круг маленького вьетнамца.
– Расскажите, как у вас в госпитале дети от столбняка умирали. Расскажите этому припадочному! И вы, и вы, пожалуйста, - он схватил за руку огромного африканца, - расскажите ему, как у вас целая деревня отравилась консервами и погибла, потому что не было сыворотки от ботулизма! Пётр Григорьевич суетился, лицо у него было в красных пятнах, руки тряслись.
– Он меня учить будет! Он меня будет укорять! Слюнтяй! Научись сначала людей жалеть!
Панама махнул рукой, повернулся и побежал.
– Стой!
Но он не останавливался, он бежал и бежал, сам не зная куда.
Глава шестая
“А МНЕ ИХ, ДУМАЕШЬ, НЕ ЖАЛКО?!”
Панама сидел в большом кабинете, заставленном книжными шкафами, пил чай, а Петр Григорьевич ходил из угла в угол и говорил:
– Так, брат, нельзя! Чуть что и в истерику. Оно, конечно, дело это неприятное… Но что поделаешь? Жизнь, вообще, вещь довольно жестокая. В конце концов, ты думаешь, мне их не жалко? Да если хочешь знать, они мне по ночам снятся. Я глаза их видеть не могу…
– Пётр Григорьевич, - сказал Панама, - не надо рассказывать, а то я опять заплачу.
– Ну-ну… я не буду. Конфет дать?
– Нет. Спасибо. Я домой пойду.
– Нет уж, брат. Домой я тебя сам доставлю. Только давай сначала в манеж заедем.
– А это что?
– Манеж - это, брат, самое сказочное место. Там самые красивые кони в нашем городе. Там уже, наверное, и твой Борис Степанович.
– А что он там делает?
– Как что? Тренируется. Он ведь мастер спорта. Так поедем? Он в записке пишет, лошадь его посмотреть надо, что-то она плоха.
– Конечно, поедем!
– поднялся Панама.
– Надо ехать. Он так волновался, из учительской - в класс и из класса - обратно. Прямо так и бегал…
У ворот института их ждал “газик” с синим крестом на борту и надписью “Ветеринарная помощь”. Панама ещё никогда не ездил в “газике”. Машина катила быстро-быстро. У Петра Григорьевича прыгали очки на носу, а шофёр сидел прочно и молча, на рукаве его куртки был синий крест и надпись “Санитар”.
Они проехали несколько станций метро, высокий соборе голубыми куполами, свернули во двор и остановились около дощатых ворот с объявлением “Посторонним вход воспрещён”.
Мальчишка лет пятнадцати с повязкой дежурного встретил их в проходной.
– Ох, - обрадовался он.
– Наконец-то, Пётр Григорьевич. А мы уж прямо не знаем, что и делать…
– Ложится?
Панама удивился, как изменился голос доктора, стал жёстким и деловым.
– Венчики распухли! Стоять не может. Опой, наверно…
– Посмотрим. Температура?
– Высокая.
Панама еле поспевал за ними. Прошли двор, где были навалены какие-то пёстро раскрашенные шлагбаумы, кубы, полосатые шесты, стойки. По двору задумчиво бродил маленький шелудивый ослик. Панама никогда живого ослика не видел, но останавливаться было некогда.
Они поднялись по мосткам и оказались в полумраке конюшни. В длинный коридор выходили двери с решётками, из-за каждой на Панаму взглядывали умные лошадиные глаза.
В конце коридора толпилось несколько человек и слышались приглушённые голоса.
– В деннике?
– спросил врач.
– Ложится?
В глубине денника, над открытой дверью которого была табличка “Конус”. Чистокровный верховой жеребец. 1968 г.р.”, на полу, неестественно завалясь, лежал огромный конь. Панама видел, как тяжело у него ходят бока.
– Дежурную лампу!
– сказал врач.
– И давайте его на растяжках в коридор.
Все зашевелились. Появился яркий прожектор. И Панама увидел, что у головы коня на корточках сидит Борис Степанович, бледный, с трясущимися губами. Одной рукой он поддерживает коню голову, а другой часто-часто гладит его по чёлке, по глазам.
– Подымай, подымай, теперь осторожно выводи!
Длинно и жалобно застонав, конь тяжело поднялся. И, оседая на задние ноги, ступая передними словно на иглы, вышел. Его привязали так, чтобы он стоял посреди коридора и к нему можно было подойти с любой стороны.