67

где поэт пишет о запрещении журнала “Европеец”, о котором он буквально на днях отзывался, в письме к его издателю Киреевскому, как о соединившем “дельность с заманчивостью”(ХV,9): “...Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники - или, по меньшей мере, клевета устыдится и будет изобличена”(ХV,12).

Отношение к “Европейцу” власть не изменила, но с поэтом она поступила иначе. Николаю и его ближайшему окружению удалось выработать особый стиль наказания подчиненных: незначительно поощряя человека, они ставили его в нелепое положение - нельзя отказаться от подарка, чтобы не прослыть неблагодарным, а приняв -не испытать унижение. В то время как Пушкин писал решительное письмо к Бенкендорфу, в котором поднимал вопрос о своих литературных правах, стремясь освободиться от мелочной опеки, еще не будучи официально уведомленным о начале службы и ожидая неприятностей от публикации “Анчара”, он получает в дар от власти многотомное “Полное собрание законов Российской империи” с сопроводительной запиской следующего содержания: “Шеф Жандармов (...) Генерал-Адъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов Российской Империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок Его Императорским Величеством”(ХV, 12). И никаких объяснений по какому поводу и в связи с чем оказана случайная “милость”? Вместо довольно резкого ответа Пушкин вынужден писать благодарственное письмо, в котором, конечно, уже не могла идти речь о “разных неудобствах” царской цензуры. Однако подарок царя как бы оставлял без последствий факт самовольной публикации “Анчара”. К тому же Пушкин мог по своему интерпретировать “загадочный” жест власти в нужном ему направлении: “...Драгоценный знак царского ко мне благоговения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда, и который будет ознаменован если не талантом, то, по крайней мере, усердием и добросовестностью (...) Ободренный благосклонностью

68

Вашего высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь беспокоить Вас покорнейшею просьбою: о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера”(ХV, 14). В заключение, как бы в обмен за услугу, Пушкин соглашается приостановить печатание “Анчара” до высшего соизволения. Это на первый взгляд рядовое событие, комментируемое исследователями как подарок царя поэту для занятий “Историей Петра”, хотя речи о службе почему-то не шло - на самом деле имело куда более важный смысл и ознаменовало начало интриги, которая со временем привела к гибели Пушкина.

Власть, безусловно, провоцировала поэта - она была заинтересована в его исторической работе, но хотела, чтобы инициатива исходила от самого Пушкина - так легче было “направлять перо” гения. Поэту ничего не оставалось делать, как принять правила игры, поскольку занятие “Историей Петра” могло решить многие проблемы. С одной стороны, поправлялось материальное положение, расстроенное женитьбой и карточными долгами, а с другой - появлялась возможность критического осмысления культа реформатора, к которому Пушкин невольно приложил руку в “Стансах”. Все очевидней Петр становился идеальной опорой для разного рода литературных и государственных выскочек, основанием их претензии на власть и решающий голос в обществе. Важно было понять, почему так происходит: “По плодам их узнаете их” (Мф 7,22). И главный вывод, вероятно, заключался в ответе на вопрос, действительно ли: “...Вот уже 140 лет как Табель о рангах сметает дворянство”(ХVI,260), лишая общество лучшей его части? Таким образом тема Петра из политической - общего размышления над судьбой страны - для Пушкина превращалась в проблему гражданского и нравственного выбора, к тому же косвенно затрагивающей и бытовую сторону жизни поэта.

Естественно, полагаясь на свое эстетическое чувство, Пушкин одновременно с историческим исследованием искал художественное решение темы. Весной 1832 года Пушкин делает набросок поэмы “Езерский” о “просто гражданине столичном”. Сам по себе этот факт

69

можно объяснить и обращением к простому человеку, и усилением гражданской позиции поэта, и народностью, но опасность ошибочных выводов, вызванных общими рассуждениями, будет велика, если не принять во внимание, что писались строки в самый разгар переговоров о начале работы над “Историей Петра”. Пушкина прежде всего интересовал герой петровской эпохи 140– не просто человек, но дворянин, поскольку, по меткому замечанию Карамзина, “Петр ограничил свое преобразование дворянством” 141. И народность поэта заключалась не в демократизации его творчества, не в поисках человека из толпы - это петровские реформы унизили героя: "Я мещанин, как вам известно, И в этом смысле демократ”(V,99) - а в точном определении предмета внимания и болезни, поразившей общество.

Известно, что разрешение на занятия в архиве последовало незамедлительно: 24 февраля поэт подал прошение, а 29-го получил ответ. Очевидно, по мнению власти, такая оперативность должна была настроить поэта на серьезную работу. Пушкин принимает условие и уже 10 марта посещает библиотеку Вольтера, о чем свидетельствует запись в дневнике. Эту дату можно считать фактическим началом работы поэта над “Историей Петра”. Однако Пушкину для решения денежного вопроса необходим был и официально установленный срок. 3 мая он пишет Бенкендорфу: “Его величество, удостоив меня вниманием к моей судьбе, назначил мне жалование. Но так как я не знаю, откуда и считая с какого дня я должен получать его, то осмеливаюсь обратиться к Вашему превосходительству с просьбой вывести меня из неизвестности" (XV,20). На этот раз ответ задержался. История с назначением жалования поэту вызвала развитие интриги в верхних эшелонах власти. Н.А.Муханов записал в дневнике: “[ Блудов] сказал Пушкину, что он о нем говорил государю и просил ему жалования, которое давно назначено, а никто давать не хочет. Государь приказал переговорить с Нессельроде. Странный ответ: я желал бы, чтобы жалование выдавалось от Бенкендорфа.
– Почему же не от вас? (...) - Для того, чтобы избежать дурного примера”142. Враги поэта хорошо понимали, какую

70

реакцию вызовет у Пушкина перспектива служить в ведомстве, за связь с которым поэт уже высмеял Булгарина в широкоизвестной эпиграмме. Провокация была очевидной и не нашла поддержки у Бенкендорфа.

После обмена письмами между двумя руководителями всесильных ведомств Нессельроде подал прошение царю назначить Пушкину жалование “со дня определения его в ведомство Министерства иностранных дел” 143. Была наложена резолюция: “Высочайше повелено требовать из Государственного казначейства с 14-го Ноября 1831 года по 5.000 р. в год на известное его императорскому величеству употребление, по третям года, и выдавать сии деньги титулярному советнику Пушкину” 144. 27 июля поэт расписался в получении денег “...с 14-го Ноября 1831 г. по 1 Мая сего 1832 года всего 2319 р. 44 1/4 к.” 145. Таким образом, обе стороны согласились считать 14-е ноября 1831 года официальной датой начала работы поэта над “Историей Петра”. Факт этот до сих пор не оценен исследователями, хотя он во многом определял поведение поэта в последние годы жизни. Пушкин поступал на службу для исполнения конкретного задания. Вряд ли срок окончания работы заранее оговаривался, но он безусловно присутствовал при составлении договора в форме “разумного” предела. Ситуация была щепетильной. Царя и его окружение не интересовала скрупулезная работа поэта в архиве и достоверность исторического повествования. Нужна была выполненная в хорошем стиле парадная история Петра. Пушкина просто наталкивали на мысль поспешить. В Зимнем дворце полным ходом шли работы по созданию зала Петра I. Если иметь в виду, что в начале 1836 года Бенкендорф уже предлагал царю заменить поэта, то вероятно, речь шла о сроке в два-три года. Вместе с тем, Пушкин, опираясь на опыт Карамзина, свободно распоряжавшегося своим временем, имел право на год-другой отложить исполнение заказа.

Ожидая решение власти, поэт 27 мая в письме к Бенкендорфу предлагал свои условия соглашения: “...Служба, к которой он146 соблаговолил меня причислить и мои литературные занятия заставляют

71

меня жить в Петербурге, доходы же мои ограничены тем, что доставляет мне мой труд. Мое положение может обеспечить литературное предприятие (...) стать во главе газеты...”(ХV,23). Пушкин предлагает власти выбор: либо дать ему приличное жалование, либо - возможность самому зарабатывать на жизнь, и начинает работу над “Историей Петра”, тем самым подчеркивая, что со своей стороны приложит известное старание. Есть, по крайней мере, одно свидетельство этому - записки А.Н.Муравьева: “...Четыре года я, не встречался с ним по причине Турецкой кампании и моего путешествия на Востоке, и совершенно нечаянно свиделся в архиве министерства иностранных дел, где собирал он документы для предпринятой им истории Петра Великого” 147.

Жалование, которое в итоге получил Пушкин, было недостаточным. Вместе с тем, формальное разрешение на издание газеты вроде бы давало возможность дополнительного заработка. Это был единственный краткий момент, когда, казалось, интересы власти и поэта, если не совпадали, то и не противоречили друг другу. Пушкину вернулось хорошее настроение. По свидетельству Муханова, он хотел “...доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как доселе сие было” 148. Поэт даже пытается советовать редактору запрещенного “Европейца” Киреевскому, как обращаться с властью, чтобы добиться взаимопонимания, и не скрывает при этом удовлетворение от решения собственной проблемы: “...Вы одни не действовали (...) Вы должны были оправдываться из уважения к себе и, смею сказать из уважения к государю, ибо нападения его не суть нападения Полевого или Надеждина (...) начните Ваше письмо тем, что, долго ожидав запроса от правительства, Вы молчали до сих пор по ect (...) Мне разрешили на днях политическую и литературную газету. Не оставьте меня, братия! (...) Напишите мне несколько слов (не опасаясь тем повредить моей политической репутации)”(ХV,26).