Обращает на себя внимание скорость, с какой поэт осваивал архивные документы 150. Можно предположить, что посещая архивы год назад, Пушкин работал не менее напряженно и над “Историей Петра”. Настораживает лишь отсутствие предварительных записей, которые могли бы это подтвердить. Вместе с тем, их след хорошо виден в рукописи 151. С манерой поэта превращать текст первоисточника в заготовку будущего исторического труда можно столкнуться в той же “Истории Пугачева”. Исследователи отмечают, что “многие эпизоды из донесений с мест пересказаны в “архивных тетрадях” так зримо и отчетливо, что они потом почти дословно будут включены в “Историю Пугачева”152. Вывод этот особенно важен, поскольку основной ар!умент сторонников “незавершенности” “Истории Петра” сводится к утверждению, что Пушкин должен был в окончательном варианте представить иной, более самостоятельный текст. Как видим, поэт стремился не столько к оригинальности, сколько к достоверности своего исторического повествования.

11 марта, получив письмо поэта, Погодин записал в своем дневнике: “...Письмо Пушкина об Петре. Пошли удачи. Пушкину хочется свалить с себя дела. Пожалуй, мы поработаем”153. Конечно, Погодин не понял Пушкина, как и не понял того, почему поэт неожиданно отказался от его помощи. Погодин писал: “Рад без памяти (...) Но зачем вы зовете меня в Петербург? Мне довольно и Москвы”(ХV,57-58). Пушкину же нужен был помощник именно в Петербурге для занятий в архиве с тем, чтобы царь не сомневался, что работа над “Историей Петра” идет полным ходом. А то, что власть следила за деятельностью поэта, не вызывает сомнения. По случаю разбирательства с делом Убри Блудов

77

докладывал правительству в середине апреля, что нельзя полагать, чтобы Пушкин, живя в Петербурге и занимаясь литературою и собиранием материалов для истории Петра Великого, мог через письма руководствовать Убри. Таким образом подчеркивалось, что работа над “Историей Петра” ведется. Однако возникновение имени поэта в связи с делом молодого дворянина, призвавшего “укреплять дворянство” и “составить оппозицию” чиновничеству, то есть высказавшего антипетровские настроения, говорит о том, что взгляды Пушкина не представляли секрет для правительства. Ждали только в каком виде поэт решится обнародовать их.

14 марта Пушкин в рецензии на “Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина” писал, подразумевая, очевидно, и собственное творчество: “...Никогда не старался он угождать господствующему вкусу в публике, напротив: шел всегда своим путем, творя для самого себя, что и как ему было угодно”(ХI,220). В то же время поэт заносит в “Альбом без переплета” рядом с планом о Шванвиче “Башаринский план” о пленнике Пугачева и вновь обращается к “Езерскому”, где между прочим пишет: XIII строфа - “...Гордись: таков и ты, поэт, И для тебя условий нет” и XIV - “...тайный труд Тебе награда”(V,102,103). Очевидно, что кроме чисто творческих особенностей поэтического труда, Пушкин имеет в виду и определенные трудности гражданской жизни. Не позднее 15 мая он пишет П.Осиповой: “...Петербург совершенно не по мне, ни мои вкусы, ни мои средства не могут к нему приспособиться. Но придется потерпеть года два, три”(ХV,62). Пушкин понимал, что в ближайшие два-три года ему по многим причинам следует закончить “Историю Петра” и тогда он будет свободен.

Двумя месяцами позже в стихотворении Куликова, товарища Нащокина, в строке “Друзей, начальников, врагов” поэт “выскоблит” ногтем последнюю запятую и поставит тире: “...начальники - враги слова однозвучные!” 154. Противоречие между поэтом и властью нарастало, и вместе с тем становился все более очевидным оппозиционный характер “героя петровской эпохи”: “...Кто ваш герой?

78

– А что? Коллежский регистратор. Какой вы строгий литератор! Его пою - зачем же нет? Он мой приятель и сосед”(V, 101). Можно заметить, что коллежский регистратор - самый нижний чин в Табеле о рангах. Впрочем, Дубровский, Шванвич, Башарин - те же мелкие дворяне и возможные соседи Пушкина по имению или по квартире. Правда, их трудно назвать приятелями поэта, и, видимо, в этом была трудность, которая не позволяла им стать настоящими героями пушкинского романа. 17 апреля Пушкин приступил к черновику Пугачева, а спустя чуть больше месяца, 22 мая, завершил работу над первоначальным текстом Пугачева. Возможно, поэт воспользовался паузой для возвращения к занятиям над “Историей Петра”. “...Весной 1833 года он переехал на дачу, на Черную речку, и отправлялся пешком оттуда каждый день в архивы” 155, - пишет Анненков, путая, правда, даты. Пушкины переехали на дачу 21 июня. Но ходить в архивы поэт мог только для занятий “Историей Петра”, поскольку пугачевские документы доставляли ему на дом. К тому же у Пушкина созрел план посетить места, связанные с восстанием Пугачева, а перед этим следовало показать властям, что работа над “Историей Петра” продолжается.

В конце июля Пушкин через Бенкендорфа обратился непосредственно к царю: “Обстоятельства принуждают меня вскоре уехать на 2-3 месяца в мое нижегородское имение - мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я еще нс видел. Прошу его величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний”(ХV,69,224). Начало последней фразы можно перевести с французского и как “умоляю”. Пушкин в личной форме предлагал ни о чем его не спрашивать, полагаясь на его верноподданнические чувства и честь дворянина, и дать ему возможность самому планировать творческое время и работу над “Историей Петра”. Но царь заставил оправдываться поэта: “Его Величество (...) изъявил Высочайшую свою волю знать, что побуждает Вас к поездке в Оренбург и Казань, и по какой причине хотите Вы оставить занятия, здесь на Вас возложенные?”(ХV,69,262). Последней

79

фразой Пушкину давали понять, что ему открыли доступ к архивам для важного государственного дела, а не с тем, чтобы он “рылся там и ничего не делал”(ХIV,198), как поначалу шутил поэт.

Теперь, отвечая Мордвинову, Пушкин вынужден был говорить полуправду, тем самым окончательно запутывая свои отношения с властью: “...В продолжении двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду (...) Кроме жалования, определенного мне щедростию Его Величества, нет у меня постоянного дохода; между тем жизнь в столице дорога и с умножением моего семейства умножаются и расходы (...) это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани” Конечно, роман находился только в стадии замысла и Пушкин знал, что на самом деле ему предстоит объяснять появление уже почти готовой “Истории Пугачева”. Умолчал он и о “Дубровском”. Но главное, находясь в неловком положении, поэт сознательно увеличил срок работы над “Историей Петра” до двух лет. В итоге он получил разрешение на четырехмесячный отпуск на новых, невыгодных для себя условиях.

В это время с ним произошли события, которые существенно отразились на творческих замыслах поэта. 22 июля из-за границы вернулся Соболевский с подарком Пушкину - IV томом сочинений Мицкевича, изданным в Париже в 1832 году и запрещенным в России. В конце июля - начале августа перед отъездом Пушкин переписывает в рабочую тетрадь стихи “Олешкевич”, “Русским друзьям” и “Памятник Петру Великому” на польском языке: первое и второе - полностью, а последнее - до сравнения с конной статуей Марка Аврелия (31 строка из 70), тем самым подчеркивая значимость информации, заключенной в этом отрывке. Известные строки о “водопаде тирании” остались дома. Тогда же Пушкин сделал черновой набросок