Особое внимание Пушкин уделяет внутренним преобразованиям Петра. Одной фразой поэт говорит о своем отношении к истинному характеру проводимых реформ: “Он являлся на улице с одним или тремя денщиками, скачущими за ним” (Х,43). Пушкин намеренно опускает обязательное дополнение - за быстро идущим царем. Денщики скакали, потому что на самом деле скакал и царь, а не двигался семимильными шагами, как принято думать. В результате: “Бояре принуждены были распустить своих дворовых. Сии разжиревшие тунеядцы разбрелись, впали в бедность и распутство. Петр, обещая им ненаказанность, призвал их в службу (...) Петр обнародовал, чтоб никто не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством” (Х,43,44). Утилитарный характер политики Петра

153

очевиден, а аппетит огромен: “Петр завоеванием Азова открыв себе путь и к Черному морю; но он не полагал того довольным для России и для намерения его сблизить свой народ с образованными государствами Европы”(Х,45). Пушкин не против стремления Петра к образованности, но вряд ли само сближение следовало понимать столь формально: “Тогда же состоялся указ - всем русским под данным, кроме крестьян (?), монахов, попов и дьяконов - брить бороду и носить платье немецкое (...) Ослушникам брать пеню в воротах (Московских улиц) с пеших 40 коп., с конн.<ых> - по 2 р.
– Запрещено было купцам продавать и портным не шить русского платья под наказанием (кнутом?)” (Х,46). Получалось, что царь цивилизовал народ варварским способом. Поэт замечает: “Поведено с наступающего года вести летоисчисление с рожд.<ества> Хр.<истова>, а уже не с сотв.<орения> мира, а начало году считать с 1-го янв.<аря> 1700 <года>, а не с 1-го сент.<бря> (...) Никогда новое столетие от старого так и не отличалось” (Х,47). Думается, Пушкин не случайно поставил союз “и” после частицы “так” - при всем внешнем несходстве встреч двух столетий, варварство нового ничем не отличалось от старого.

В начале следующей тетради за “1700 год” поэт повторяет ту же мысль: “Петр указом от 15 дек.<абря> 99 года обнародовал во всем государстве новое начало году (...) Накануне занял он московскую чернь, ропщущую на всякую новизну, уборкою улиц и домов (...) Между тем из разных частей города войско шло в Кремль с распущенными знаменами, барабанным боем и музыкою” (X, 50). Все напоминало очередной триумф царя после военной победы. Духовенство, подмятое Петром, приняло перемену и согласилось участвовать в царском маскараде: “Потом государь угощал как духовных, так и светских знатных особ; придворные с женами и дочерьми были в немецком платье. Во время обеда пели придворные и патриаршие певчие” (X, 50). “Народ однако роптал. Удивлялись, как мог государь переменить солнечное течение, и веруя, что бог сотворил землю в сентябре месяце, остались при первом своем летосчислении...” (X, 50) Интересно, что и князь Щербатов,

154

спустя многие годы , в своих сочинениях продолжал употреблять двойную дату.

Вместе с тем, поэт отмечает и положительные стороны петровских преобразований, связанные с развитием подлинной образованности: “Петр послал в чужие края на каз.<ненный> счет не только дворян, но и купеческих детей, предписав каждому явиться к нему для принятия нужного наставления (...) Своим послам и резидентам подтвердил он о найме и высылке в Россию ученых иностранцев, обещая им различные выгоды и свое покровительство (...) Возвращающихся из чужих краев молодых людей сам он экзаменовал (...) Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу (Pedrillo?), который определял их в конюхи, в истопники, не смотря на их породу” (Х,50,51). Опять же Пушкин вроде бы на стороне Петра, но читатель чувствует в описании деятельности самодержца некоторую двусмысленность. Стремление все проконтролировать - верный признак неестественности поведения, а неуважение к “породе” - особенно в глазах читателя-дворянина - факт невежества. Даже враги Петра понимали, к чему ведет этот путь: “Крымский хан старался всеми силами воспрепятствовать миру между Россией и Турцией. Он писал к султану, что Петр, ниспровергая древние обычаи и самую веру своего народа, учреждает все на немецкий образец (...) что, ежели султан не закончит мира, то сей опасный нововводитель непременно погибнет от своих подданных...”(Х,51,52).

Невоздержанность Петра очевидна и в военных вопросах: “Петр был столь же озлоблен; и когда англ. <ийский> и голл.<андский> министры вздумали было от войны его удерживать, то он, в ярости выхватив шпагу (см. Катифорос), клялся не вложить оной в ножны, пока не отомстит Карлу за себя и за союзников. Если же их державы вздумают ему препятствовать, то он клялся пресечь с ними всякое сообщение и обещал удержать у себя (в подражание Карлу) имения их подданных, находящихся в России” (Х,52). Пушкин подчеркивает

155

отсутствие какой-либо принципиальной разницы между характером Петра и Карла, но замечает: “Петр однако всем шв.<едским> подданным позволил выезд из России, удержав одного резидента, который и сам просился остаться на полгода” (Х,53). Мысль Пушкина ясна - подражание иностранцам, использование их на ответственных постах, сулило убытки государству. Как и в первом азовском походе, при взятии Нарвы: “Открылась измена. Бомбардирской капитан Гуморт, родом швед, бывший в одной роте 1-м капитаном с государем, ушел к неприятелю. Петр, огорченный сим случаем, всех шведск.<их> офицеров отослал внутрь России, наградив их чинами...” (Х,53). Пушкин подробно описывает вероломство Карла при пленении дивизии Головина. Иначе звучало из уст шведского короля и в общем-то справедливое обращение к народу: “Из Нарвы распустил он свои манифесты (3 дек.<абря> 1700 <года>), в коих возбужал он россиян к бунту противу царя, описывая его жестокости etc., обещая всем свою королевскую милость и грозясь в случае ослушания истребить все огнем и мечем. Но русские остались верны” (Х,55,56). И все же поведение Карла удивительно напоминало поведение самого Петра. Русский царь не только не прекратил общение с иностранцами: “Через свои манифесты приглашал он из Германии всяких мастеров и художников, пришельцы являлись толпами и были всюду употреблены” (Х,61), но и продолжил наступление на традиционные ценности своего народа, грозя ему казнями и кнутом. “В 1701 году учрежден Монастырский приказ (...) определив каждому монастырю оклад, оставя слуг монастырских самое малое число (слова Петра) (Х,61) (...) 16-го ноября скончался последний патриарх Адриян. Петр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митр.<ополита> ряз.<анского> Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать” (Х,62). Конечно, это привело к новым волнениям: “Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества, в коих государя называли анти-Христом, а народ призывали к бунту” (Х,62). Царь отреагировал на это странным

156

образом: “Петр запретил монахам иметь в келлиях бумагу и чернила -и настоятели должны были отвечать за тех, коим сие дозволяли. Типографщик Талицкий, обличенный в напечатании подметных писем, был казнен с своими соучастниками(?)” (Х,62). На этом фоне дико и страшно смотрелись забавы реформатора: “Свадьба шута царского Шанского. Насмешки над старыми обычаями etc.-Царя в старинном одеянии представлял к.<нязь> Ромодановский, Зотов - патриарха; царицу (в особой палате) жена Ив. Бутурлина. Петр был в числе морск.<их> офицеров” (Х,62). Здесь, по существу, и прерывается работа Пушкина над повторной переработкой “Истории Петра”.

Фрагмент тетради за “1703” год, опубликованный Анненковым, за неимением рукописи текста, трудно отнести определенно к какой-либо редакции. Смущает, правда, довольно необычное для всей рукописи, частое употребление Пушкиным эпитета Великий по отношению к Петру: “Посреди самого пылу войны, Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностию. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург...”(Х,69). Есть тут и замечание о жестокости Петра: “Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Петр Великий запретил уже сне под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи” (Х,69). Но оно кажется выдержано в духе первых глав старой редакции без иронии, сохраняющем несколько отстраненный исследовательский взгляд. То же самое можно сказать и об описании личного поведения Петра: “Петр всегда посещал корабельщиков на их судах. Они угощали его водкой, сыром и сухарями. Он обходился с ними дружески. Они являлись при его дворе, угощаемы