— И это все?

— Ну, что еще? — Сара пожала плечами. — Сказал, что ему нужны доказательства преступления, хотя, может, и не такие неотразимые, которые потребовал бы суд. Но о том, как их добыть, и словом не обмолвился. Только одно повторял: «Наблюдайте». — Сара улыбнулась. — Полагаю, «жучки» могут считаться достаточно эффективным методом наблюдения, как на твой взгляд?

Джейкоб кивнул.

— На что он особенно нажимал, — продолжала Сара, — так это на то, как важно не попасться. Если попадетесь, говорит, открыто помочь вам ничем не смогу.

— И что за этим, как тебе кажется, стоит?

— А за этим стоит то, что действовать мне придется втихую и, возможно, вопреки закону.

Разумеется, говорила себе Сара, такое напутствие не вполне согласуется с положением Баррингтона как президента Национального банка, но ситуация такова, что допускает некоторую гибкость. Она всегда считала, что разнообразные сомнительные операции осуществляются от имени государства, так что, приступая к выполнению своей задачи, не испытывала ни угрызений совести, ни боязни. Главное одно — не попасться.

— Да, чуть не забыла: он дал мне три тысячи фунтов. Сказал, на расходы.

— А на какие именно, не объяснил? — Джейкоб поднял брови.

— Нет. Сказал только, что мне самой видно будет.

— Итак…

— Итак, — улыбнулась Сара, — пожалуй, тебе все же стоит связаться со своим приятелем.

В течение какого-то часа из пассивного наблюдателя она превратилась… в кого? — точно, пожалуй, и не скажешь. Но в одном была уверена: границу она пересекла. В тот момент Сара не задавалась вопросом, мудро ли поступает. В тот момент она словно завороженная шла за дудочкой волынщика, и дудочкой этой было ее собственное любопытство. В тот момент никаких признаков опасности она не замечала. А беспокойство проистекало просто от неопределенности, от того, что впереди — неизвестность. Такое чувство посещало ее далеко не впервые, так что и на этот раз оно быстро перестало ее беспокоить. Дело привычное.

У Джанкарло Катаньи ладони взмокли от пота, и, прежде чем пожать Фиери на прощание руку, он быстро отер их сзади о брюки. Впрочем, вряд ли от Фиери это ускользнуло, да к тому же в кабинете у него было так холодно, что жар ладоней уж никак не скроешь.

Он испытывал и страх, и — не менее остро — отвращение к собственному страху. Слава Богу, что хоть так; в злобе можно, как всегда, найти хоть какое-то укрытие.

Тем более что есть на кого ее обрушить — водитель и охранник под рукой. Беззаботно покуривая, они стояли, прислонившись к его служебному автомобилю. А что, если киллеры налетят, завопил он, какой от вас, черт побери, прок? Да никакого, подавив усмешку, молча согласились оба.

Президенту Итальянского банка телохранитель полагался по должности, впрочем, как и большинству высших чиновников местного банковского мира. Телохранитель — это и защита от возможной угрозы, и свидетельство общественного положения. Что до Катаньи, последнее давно перестало тешить его тщеславие, ну а защита… он-то хорошо знал, что если необходимость в ней вдруг возникнет, то целый легион охранников не убережет его. Так что он даже не пытался укрепить в своих охранниках (а было их четверо, работали посменно) чувство личной преданности. Пусть лучше будут инструментом терапии, мишенью злобы.

Дав волю чувствам, Катанья с облегчением развалился на заднем сиденье своей «ланчии». Машина плавно тронулась с места и, свернув с виа Аппиа Антика на окраине Рима, влилась в поток автомобилей, движущихся по виа ди Порта Сан-Себастьяно. Катанья посмотрел на часы. Без четверти девять. Если этот чертов Пауло хоть немного прибавит ходу, он поспеет домой, как раз когда дети будут укладываться на ночь. Катанья отодвинул внутреннюю перегородку и отрывисто бросил: «Поторапливайся!» Водитель искоса посмотрел в зеркало. Шефа явно что-то гложет. И за раздражением вроде ощущается какой-то страх.

Не обращая внимания на возмущенные сигналы, Паоло резко бросил машину на соседнюю полосу и в который уж раз подумал, до чего же, должно быть, замечательная женщина синьора, раз вышла за такую свинью.

Забившись в самый угол машины, Катанья принялся шаг за шагом восстанавливать в памяти только что окончившуюся встречу с Фиери. Тот был весь, как натянутая струна, поглядывал подозрительно, говорил резко. Резче, чем обычно. Ясно, у него возникли проблемы. А у кого их сейчас нет? Похоже, половину правительства и чуть не весь финансовый и деловой мир шерстят. Прямо инквизиция какая-то. У Катаньи заныло в желудке. Возможно, следующий на очереди — он.

Все мандражируют, даже безгрешные. На прошлой неделе покончил самоубийством сенатор Амальфи. Его аппарат оказался втянутым в какую-то аферу, связанную со строительством. Никто из знавших его и на минуту не усомнился бы в порядочности сенатора, но он слишком дорожил своей репутацией и не смог вынести подозрений. Потому-то взял охотничье ружье и застрелился. Катанья угрюмо посмотрел сквозь матовое стекло машины. Вот уж чего ему хотелось меньше всего, так это чтобы Фиери еще больше нервировал его своими «отчего да почему».