В биографической прозе Анна Ахматова неоднократно возвращалась в Париж своей юности, а вот в поэзии он запечатлен только в двух вещах. В «Прогулке» 1913 года и в неоконченном наброске «В углу старик, похожий на барана».

Верстку «Кипарисового ларца» принес Анне Гумилев. Перед самым отъездом в Африку. Он стал готовиться к очередному путешествию, едва вернулись из Парижа, и 1 сентября 1910-го укатил в Абиссинию; в конце ноября добрался до Аддис-Абебы, там и встретил новый, 1911 год, там же подхватил опасную африканскую лихорадку. Домой приехал тяжело больным и раньше, чем предполагал и обещал жене: не к маю, а в марте. И сразу же спросил Анну, писала ли она стихи. Выслушал, проверил впечатление глазами и, не хваля по мелочам, сказал как отрезал: ты поэт, надо делать книгу. Но Анна и без него уже знала: у нее наконец-то прорезался голос.

Вернувшись в Царское Село, Анна Андреевна писала о том, о чем не умела написать, когда жила здесь до семейной катастрофы: об игрушечных лошадках, о мраморных красавицах в царскосельских парках, о лицеисте Пушкине… Словно переиначивала совсем не розовое свое детство, грубо исковерканное «изменой» отца и смертью старшей сестры Инны. Словно спасалась от трудной своей юности с тяжелой, безответной любовью. Словно пряталась от мыслей о том, что ничем не может помочь матери, у которой на руках двое младших. Даже став замужней дамой, не может: Николай Степанович практически ничего не зарабатывал, а тратил (на африканские путешествия и издания стихотворных сборников за свой счет) куда больше того, что Анна Ивановна Гумилева могла выкроить для любимого сына из семейного бюджета.

Мое детство так же уникально и великолепно, как детство всех остальных детей в мире: с страшными отсветами в какую-то несуществующую глубину, с величавыми предсказаньями, которые все же как-то сбывались или, представьте себе, – не сбывались, с мгновеньями, которым было суждено сопровождать меня всю жизнь, с уверенностью, что я не то, за что меня выдают, что у меня есть еще какое-то тайное существование и цель.