Через три дня я оказалась в доме Слак-Поца. Знаешь такого? – Тали привстала на локте, чтобы посмотреть на Кира. Он отрицательно качнул головой. – И хорошо, что не знаешь. Отвратный боров. Не хочу вспоминать. Через полгода он продал меня – даже не выгнал, а продал задёшево – в трущобный бордель. Просто так. Потому что наигрался. Сказал, что мне до живой всё равно далеко. А мне тогда уже всё равно было, хоть в заведение, хоть в чан на переработку. Если бы мне здесь не помогли некоторые воспоминания приглушить, не знаю, кем бы я стала…

Кир гладил её по волосам. Она уютно молчала, рисовала на его груди круги и сердечки, и каждое касание её тонкого пальчика рождало волну тепла.

– Знаешь… – голос её звучал приглушённо. – Только не смейся, ладно? Я ведь стихи пишу.

– Ух ты! – Кир улыбнулся. – Серьёзно? Сама? – Тали фыркнула. – Ох, ну да, ерунду говорю, конечно же, сама. Прочтёшь мне?

Тали вздохнула.

– Неа. Читать не буду. Стесняюсь. Давай так покажу.

Она наощупь нашла на прикроватной тумбочке свиток планшета, аккуратно развернула и активировала режим чтения. Через несколько секунд перед глазами Кира побежали строки…

Рождаешься – и падаешь. Ты – грязь,

ты хуже грязи, ты – прообраз грязи.

Кричи в себе, старательно смеясь,

пока не возвратили восвояси,

к исходникам, в бурлящий слизью чан,

в бездонную тоску – к первоосновам.

А тот, в чьих жилах тухлая моча,

а тот, кто знает жизнь и помнит Слово,

возьмёт тебя – бездушно, словно вещь

(хотя ты – вещь и есть, пока вы вместе),

войдёт в тебя. Войдёт – и выйдет весь.

А ты готовь спектакль любви и лести.

А ты пеки оладьи поутру,

а ты плети без смысла разговоры,

скользи летящей тенью по ковру –

он пресыщается. И ты откроешь скоро

и дверь наружу, и бездонный страх,

и боль такую, у которой имя

не-на-зы-вае-мо.

Ты грязь. Так падай в прах.

И возродись потом под мастерскими,

где боги пишут проги и куют

пускай не счастье, но – живые вещи.

Тебя починят и вернут в уют,

тебя согреют и не оклевещут

не боги, нет, – такие же, как ты:

отверженные, нищие, изгои.

…А он идёт, идёт из темноты…

Не бойся. Пусть дойдёт – и дверь откроет.

– Я… Я не знаю, что сказать… Это сильно. И это больно. – Он действительно был под впечатлением. – Ты чудо, Тали. О какой ненастоящести можно говорить, когда ты сама – творец?

Она издала какой-то странный звук – то ли всхлипнула, то ли нервный смешок подавила – и спряталась у него подмышкой.

– Только не говори никому. Я не показываю.

– Никому ни за что. Это наш с тобой секрет будет. Ты, главное, пиши, хорошо? Я всегда буду рад читать тебя, если ты, конечно, захочешь поделиться.

Тали, не поднимая головы, энергично закивала.

– Я не пишу, я записываю. Когда приходит. А приходит редко. Но я теперь обязательно буду слушать. И писать… для тебя...

В комнате начало светлеть – система активировала режим мягкого пробуждения, но Тали взмахом руки вернула полутьму.

Кир пропустил между пальцев шелковистый локон и проговорил негромко:

– Хорошо, что ты здесь. То есть, не совсем хорошо, что… в такой обстановке, но… ты хотя бы в безопасности…

Думать о том, что Тали может кого-то принимать в этой комнате, было неприятно.

Она сперва озадаченно нахмурилась, а потом тихо рассмеялась.

– А-а-а, кажется, я поняла… Ты решил, что здесь тоже бордель, да?

– Эмм… а разве нет? – Кир почувствовал себя неловко. В самом деле, с чего он взял, что здесь притон?