UR.ANUS
Определение берега
вернуться

Сулейменов Олжас Омарович
Шрифт:

ПЕЙ

Десять лет тому, иль сотни лет?.. Хруст салфеток, мягкий блеск фарфора. Все встают, в бокалы льется свет, на стене краснеет тень узора. Все стоят. Все ждут: мы молча пьем, торопливо, жадными глотками. Горько! И посуду — кверху дном. Слезы — рукавами, не платками. …Через сотни иль десятки лет?.. Хруст салфеток, мягкий блеск фарфора. Все встают. В бокалах тот же свет, жизнь не может длиться без повтора. Все стоят, все ждут. Сейчас, сейчас… Сколько мы гостей к себе назвали! Раньше вас, я выпью раньше вас! Пусть вино меня, как раньше, свалит! Где-то ты стоишь бледна, бледна. Может быть, ты вспомнишь наш обычай. Пусть вокруг — они, Но ты — одна выше всех улыбок и приличий; пей, не жди, пусть — к черту этот пир! Одинокий миг не потревожит новый мир. А прошлый? Прошлый мир на мгновенье раньше нами прожит.

«Почта, почта проклятая виновата…»

Почта, почта проклятая виновата. Ты мне пишешь, я знаю, ты пишешь мне каждую ночь. Клеишь авиамарки, бежишь до угла, я не знаю, почему эта почта два года не хочет помочь!.. Я вернусь — восемь суток на самом курьерском, быстро ли? Оторвусь хоть на час, навсегда, чтоб найти нашу дверь, и стучать кулаками, и ждать, замирая, как выстрела, щелк замка. Я приеду, умру, но приеду теперь. И клянусь, если стала еще красивей за два года, если я не узнаю твою задрожавшую речь… Береги тебя бог, в этот миг я поверю в бога, береги тебя бог, если я не сумел сберечь.

ВОЛЧАТА

Шел человек. Шел степью долго-долго. Куда? Зачем? Нам это не узнать. В густой лощине он увидел волка, Верней — волчицу, А вернее — мать. Она лежала в зарослях полыни, Откинув лапы и оскалив пасть, Из горла перехваченного плыла Толчками кровь, Густая, словно грязь. Кем? Кем? Волком? Охотничьими псами? Слепым волчатам это не узнать. Они, толкаясь и ворча, сосали Так странно неподатливую мать. Голодные волчата позабыли, Как властно пахнет в зарослях укроп. Они, прижавшись к ранам, жадно пили Густую, холодеющую кровь. И вместе с ней вливалась жажда мести, Кому? Любому, лишь бы не простить. И будут мстить, В отдельности и вместе. А встретятся — друг другу будут мстить. И человек пошел своей дорогой. Куда! Зачем! Нам это не узнать. Он был волчатник. Но волчат не тронул — Волчат уже Не защищала мать…

ДОГОНИ [2]

Догони меня, джигит, Не жалей коня, джигит, Если ты влюблен и ловок. Конь догонит, добежит, Я люблю тебя, джигит. Догони же, Поцелуй, Голос от стыда дрожит Среди этих звонких струй. Меня ветер обгоняет, На груди моей лежит, Обнимает, обнимает, Ой, опять отстал, джигит! Издевается луна, Я одна, Опять одна, Мои руки побелели. Кровь по крупу скакуна, Злые люди, Злые люди, Вы обидели меня. Дали смелому джигиту, Дали смелому джигиту И красивому джигиту Ишака, А не коня!..

2

Национальная игра. Юноша, догнавший в скачке девушку, должен её поцеловать.

«О конь!..»

О конь! Он гогочет, как гусь, Он бушует бурой [3] . Бурлящий горный поток Не сравнится с его дыханьем. Я печень врага увидел в своих руках, Табун украду и отдам За коня вороного. О зад вороного. Как черное сердце, округл!.. Стокосые девы От зависти горько плачут. Их сладкие груди Страхом и страстью полны. Я молод и беден, Я сыт этой жизнью Собачьей. Я хана в раба превращу И сломаю хребет! На тело его помочусь, Без молитвы зарою! До синего моря с мечом Без щита пролечу, Отдай! Не отдашь — украду Жеребца вороного!..

3

Б у р а (каз.) — верблюд.

АРГАМАК

Эй, половецкий край, Ты табунами славен, Вон вороные бродят В ливнях сухой, травы. Дай молодого коня, Жилы во мне играют, Я проскачу до края, Город и степь Накреня. Ветер раздует Пламя В жаркой крови аргамака, Травы сгорят: под нами, Пыль И копытный цок. Твой аргамак узнает, Что такое Атака, Бросим робким тропам Грохот копыт в лицо!..

ЧЕМ ПОРАДОВАТЬ СЕРДЦЕ ?

История наша — несколько вспышек в ночной степи.

У костров ты напета, на развалинах Семиречья, у коварной, обиженной Сырдарьи. Города возникали, как вызов плоской природе, и гибли в одиночку.

…Я молчу у одинокого белого валуна в пустынной тургайской степи. Как попал он сюда? Могила .неизвестного батыра? Или след ледниковых эпох?

Я стою у памятника Пушкину. Ночь новогодняя, с поземкой.

Я сын города, мне воевать со степью. Старики, я хочу знать, как погибли мои города.

…Сырдарья погоняет ленивые желтые волны. Белый город Отрар, где высокие стены твои? Эти стены полгода горели от масляных молний, Двести дней и ночей здесь осадные длились бои. Перекрыты каналы. Ни хлеба, ни мяса, ни сена, Люди ели погибших И пили их теплую кровь. Счет осадных ночей майским утром прервала измена, И наполнился трупами длинный извилистый ров. Только женщин щадили, Великих, измученных, гордых, Их валяли в кровавой грязи Возле трупов детей, И они, извиваясь, вонзали в монгольские горла Исступленные жала изогнутых тонких ножей. Книги! Книги горели! Тяжелые первые книги! По которым потом затоскует спаленный Восток! Не по ним раздавались Протяжные женские крики, В обожженных корнях затаился горбатый росток. Пересохли бассейны. Дома залегли под золою. Можно долго еще вспоминать О сожженных степях. Только сердце не хочет, Оно помешает мне, злое! Чем тебя успокоить? Порадовать, сердце, тебя? …Чем? Рыжий, кем бы я был, родись я немного раньше? Юра, кем бы я стал десять пыльных столетий тому назад? Кровь, пожарище. Ур-р! Я б доспехами был разукрашен, И в бою наливались бы желчью мои глаза. Я бы шел впереди разношерстных чингизских туменов, Я бы пел на развалинах дикие песни свои, И, клянусь, в тот же век, уличенный в высокой измене, Под кривыми мечами батыров коснулся б земли. На дороге глухой без молитвы меня б схоронили, И копыта туменов прошли бы по мне на Москву, И батыры седые отвагу б мою бранили, И, поставив тот камень, пустили б стихи на раскур. Простоял бы столетья источенный взглядами камень, Просвистели б нагайками добрые песни мои, Оседлали бы горы, и горы бы стали песками, А вот Пушкин стоит. О кипчаки мои!.. Степь не любила высоких гор. Плоская степь Не любила торчащих деревьев. Я на десять столетий вперед Вам бросаю укор, О казахи мои, молодые и древние!.. Степь тянула к себе Так, что ноги под тяжестью гнулись, Так, что скулы — углами, И сжатое сердце лютей, И глаза раздавила , Чтоб щелки хитро улыбнулись. Степь терпеть не могла Яснолицых высоких людей. Кто не сдался. Тому торопливо ломала хребет, И высокие камни валила тому на могилу, И гордилась высоким, И снова ласкала ребят. Невысоких — растила, Высоким — из зависти мстила. Даже кони приземисты, Даже волосы дыбом не встанут, Даже ханы боялись Высокие стены лепить. И курганы пологи, И реки мелки в Казахстане. А поземка московская, Словно в Тургайской степи. Я стою у могилы высокого древнего парня, Внука Африки, Сына голубоглазой женщины. Собутыльник Парижа И брат раскаленной Испании, Он над степью московской Стоит, словно корень женьшеня. Я бывал и таким, Я бываю индийским дагором! …Так я буду стоять, пряча руки, у братских могил… Я бываю Чоканом! Конфуцием, Блоком, Тагором! …Так я буду стоять, пряча зубы, у братских моги л… Я согласен быть Буддой, Сэссю и язычником Савлом! Так я буду молчать у подножия братских могил… Я согласен быть черепом. Кто-то согласен быть саблей… . . . . . . . . . . . . . . . . Так мы будем стоять! Мы, Высокие, будем стоять! Попроси меня нежно — спою. Заруби — я замолкну. Посмотри, наконец, степь проклятая, Но моя — Все вершины в камнях и в окурках, В ожогах от молний.