UR.ANUS
Стихотворения
вернуться

Львов Михаил Давыдович
Шрифт:

1950

Счастье

Я хотел быть счастливым, Это мне удавалось, Хоть порой с перерывом Это счастье давалось. Как мечтал я о счастье Безошибочно точном — Не разбитом на части, Постоянном и прочном. Но порой мне бывало Не до этого все же, — Счастье нас забывало, Да и мы о нем тоже. На тяжелых дорогах, В дни войны боевые, В ежедневных тревогах За дела мировые, В дни всеобщих усилий, Острых схваток и споров: — Счастлив? — если б спросили — Не ответил бы скоро. Я не думал об этом — Был я занят борьбою, Целым миром и светом И совсем не собою. Вот когда победили, Все мы счастливы были — Все селенья и семьи, Все полки и все части. Быть счастливым со всеми — Это высшее счастье! Есть отдельно — квартиры, И кровать, и посуда… Нет отдельного мира. Быть со всеми повсюду Всей душою, всей страстью — До минуты предельной! Нет отдельного счастья. Нету правды отдельной.

1957

«Мне жалко чувств, за давностью забытых…»

Мне жалко чувств, за давностью забытых, Не год назад забытых и не два, Как занавесом, временем закрытых, В тумане лет лишь видимых едва. Мне жалко их, как тех друзей хороших, Погибших на переднем рубеже, Кто в жизни больше встретиться не может И с вечностью сливается уже. Лишь редко-редко кто-нибудь прохожий Вдруг в городском кипенье промелькнет, На одного из тех друзей похожий, — И острой болью душу всколыхнет. Как тех друзей неповторимых, милых, Мне жалко чувств, растаявших, как снег, До времени схороненных в могилах, Гвоздями заколоченных навек. От них воспоминаний не осталось, Они в стихи не перенесены. И все труднее вспоминать их стало, Как осенью сияние весны. И, лишь когда навстречу, торжествуя, Пройдет живая чья-нибудь любовь, Хорошей, чистой завистью волнуя, С тоской и болью я их вспомню вновь. Мне жалко чувств, за давностью забытых, Не год назад забытых и не два, Как занавесом, временем закрытых, В тумане лет лишь видимых едва.

1953

«Мы стольких в землю положили…»

Мы стольких в землю положили, Мы столько стойких пережили, Мы столько видели всего — Уже не страшно ничего… И если все-таки про войны Я думать не могу спокойно И если против войн борюсь — Не потому, что войн боюсь. А если даже и боюсь, — Не за себя боюсь — за тех, Кто нам теперь дороже всех, Кого пока что век наш нежил И кто пока еще и не жил, Кто ни слезы не уронил, Кто никого не хоронил.

1956

Жены погибших

Я их на улице встречаю В год раза два, а то и раз — Среди забот своих, случайно, Куда-нибудь по делу мчась. Мгновенно схватишь перемены И увядания черты, А я их помню довоенных, Роскошных, майских, как цветы, С друзьями под руку своими У институтского жилья. Навек остались молодыми, Двадцатилетними мужья. А им — тоска о них навечно. И даже дети не у всех. Другая молодость беспечно Проносит мимо шум и смех… Пойдешь замедленной походкой И горько думаешь про то, Что им — мужей, тебе — погодков Не возвратит уже никто.

1957

«Порой приходит по утрам…»

Порой приходит по утрам Такая вдруг неуязвимость, Такая вдруг непобедимость Порой приходит утром нам. Ведь утро — это юность дня, И — словно в юности — сегодня Я с новой силой к жизни поднят, И юность в сердце у меня. А вечер — старость, и, устав, Ты уязвимее под вечер, Уже «кладешь язык на плечи», Верст двести за день пробежав. Не вечер утра мудреней, А утро, думается все же, — Оно сильнее и моложе, Еще на солнце нет теней; Мне по утрам не тридцать семь, Мне по утрам намного меньше, Еще ни жизни и ни женщин, Еще я юноша совсем; Все раны сердца заросли, И снова руки окрылились, И снова зеленью покрылись Холмы могильные земли. Порой приходит по утрам Такая вдруг неуязвимость, Такая вдруг непобедимость. Пишу я утром песни вам!

1956

«Я ввергнут в жизнь, в волненья, в страсти…»

Н. С. Тихонову

Я ввергнут в жизнь, в волненья, в страсти, В огонь, и в воду, и в цветы, В твои, двадцатый век, ненастья, В твои заботы и труды, В клубок твоих противоречий, В слепящий солнечный клубок, В твои парады, встречи, речи, В твой страшный атомный рывок, В ночную пляску тьмы и света, И все ж подвластен нам твой бег: Земля — корабль, а не комета. Я твой матрос, двадцатый век.

1956

В госпитале

На миг в недавнее заглянем. …Челябинск. Госпиталь. Концерт. Как будто слушает с вниманьем В халатах зал и с пониманьем. Аплодисментов нет в конце… Ты этим смутно был встревожен, Но раненый поднялся вдруг: — Простите — хлопать мы не можем: У нас нет рук.— Мгновенье это походило На замешательство в строю; Искусство слов не находило И молча, медленно склонило Пред жизнью голову свою.

1957

«Иль оттого, что жизнь меня щадила…»

Иль оттого, что жизнь меня щадила и никогда за горло не брала, иль оттого, что молодость и сила несли сквозь время, будто два крыла, я многих бед не ощутил всем сердцем, мне кажется нередко — до сих пор как надо, не почувствовал Освенцим, Дахау не рассматривал в упор. А чем же от тебя я отличаюсь, кто у Дахау встал на пьедестал? Ведь это только чистая случайность, что пеплом я в Освенцимах не стал. Нельзя, нельзя за скоростью, за бытом, за злобой дня, подвижною, что ртуть, считать тот ужас снятым и забытым, людская память! Вечным стражем будь! Не спи, людская память, дни и ночи, напоминай, приказывай, гуди — пусть ветер из Дахау веет в очи, в беспечном сердце бдительность буди!