Я подняла с травы крепкое красное яблоко размером с кулак. От него пахло свежестью и землей...

Он вернулся минут через десять. Сказал язвительно:

– Я советский солдат и мой долг - помочь расследованию!

Стало понятно, что убедить усатого Максимова в своей профессиональной несостоятельности ему не удалось. Я не стала расспрашивать. Видно же, что человеку и без моего любопытства тяжело на сердце. Так мы и добрели до рабочей окраины - молча.

До дома, в котором я живу, осталось всего ничего. Сегодня, с мокрым от дождя фасадом, под хмурым небом, он показался мне особенно мрачным.

– «Дом Фролова», - с ходу определил Виктор.
– Так вы здесь живете?

– Да. Евдокия Леонтьевна его тоже так называла. Это старый дом, но он еще не совсем развалился. А кто такой Фролов, я не знаю.

Окна на первом этаже заколочены еще с давних времен, угол просел. Парадная дверь вросла в землю еще в прошлом веке. Жильцы пользовались черным ходом.

В начале лета здесь, кроме меня, жила еще семья, сумевшая в сорок втором выбраться по Ладоге из осажденного Ленинграда. Они, уезжая, оставили мне несколько нужных вещей, в том числе железную печку на первом этаже. К сожалению, слишком тяжелую, чтобы поднять ее ко мне наверх.

На втором этаже печь тоже была. Старая, покрытая изразцами... и крупными, руку просунуть, трещинами. Топить ее я пока не решалась.

Я отворила дверь, нашарила выключатель. Наверху загорелась, мигая, тусклая лампочка.

Лестницу тоже перекосило, как и весь дом.

– Вы здесь живете...
– задумчиво повторил Виктор.
– Не боитесь?

– Нет. Мне не бывает страшно.

Мы стояли на крыльце, плохо защищавшем от дождя, и лестница, что ведет вглубь дома, казалась дорогой в пустоту.

Виктор посмотрел на меня встревоженно и отстраненно:

– А как? Как вам бывает?

Я никогда не пыталась выразить словами эти свои ощущения. Навеянную городом безнадежность и бессмысленность любых усилий. То, как обычный пасмурный день ложится на плечи неимоверной, глухой тяжестью.

Ответила скорей себе, чем собеседнику:

– Как будто ты в пустой комнате, а вокруг тебя - нарисованный город. Кто-то заботливо переставляет картинки, но ничего не меняется. Темный подвал... или коридор без окон, без дверей, по которому идешь, идешь, а он не заканчивается. И впереди ничего нет... Пустота. И когда это накатывает... в такие минуты кажется, что и жить незачем...

Повисла тяжелая, неприятная пауза. Виктор вдруг осторожно взял меня за плечи и тихо, почти шепотом сказал:

– Не смей так думать. Никогда не смей. Слышишь? Даже если кажется, что выхода нет... на самом деле он есть. Надо только поискать. Слышишь? Смерть ничего не меняет и ничего не отменяет...

Я почувствовала запах его куртки - кожа, дождь, совсем немного - табачный дым.

Он замолчал, а я боялась шевельнуться. Он ведь, похоже, решил, что я на самом деле была готова... Что он еще мог подумать, когда услышал мои путанные объяснения? Я сама бы подумала то же самое.

Наконец он опустил руки. Вздохнул:

– Это все разговоры о самоубийцах. Извини.

– Ничего.

На Татарской об этом не говорят. Но надо быть слепой и глухой, чтобы не знать, не видеть и не слышать, что происходит в городе. Та женщина на крыше, позавчера. Она не первая. И не десятая. В газетах о таком не пишут. Зато в очереди, или на почте, или в поликлинике...

Сарафанное радио работает без сбоев.

Я спросила:

– Тот следователь приехал раскрывать самоубийства? Почему это секрет?

– Максимов ищет мага, который стоит за самоубийствами. Понятное дело, он боится утечки информации.

Я поежилась. А вдруг действительно есть кто-то, кто желает городу зла?

– Хуже всего, Варь, что я и в самом деле мало чем могу помочь.

– Пойдем в дом. Будем пить чай, - сменила я тему.
– Но сразу предупреждаю - кроме чая есть только яблоки.

– Почему-то я не удивлен.

И я вдруг поняла, что не так с его улыбкой. Она лгала. Она говорила: «Мне весело» - даже тогда, когда самому Виктору было не до смеха.

3

– Варвара, осторожней, эта штука очень тяжелая!

Евдокия Леонтьевна причитала внизу, старательно придерживая стремянку. Шаткая лесенка знавала лучшие времена и держалась на паре ржавых гвоздей.

Мы разбирали кладовку.

Хозяйка надумала пустить в дом жильцов, но для этого требовалось оборудовать спальню. Подходящая комната в доме была, однако еще до войны в нее начали складывать разные ненужные вещи. Те, что и выкинуть жалко, и «вдруг еще пригодятся» и в гостиной держать стыдно. Обшарпанные стулья, промятая кровать, какая-то посуда. Пачки старых обтрепанных книг. Прачечный бак и откуда-то принесенные обитые дерматином двери...