Подозреваю, по большей части, благодаря моему "назначению" ВКС и решили повременить тогда со списанием "Амарны", и не давать "зеленому" капитану новехонький, технически совершенный, на тот момент, фрегат "Верула". И мой категоричный отказ сыграл лишь второстепенную роль.

Но в пополнение нам прислали новобранцев, которые обо мне и слыхом не слыхивали – все рвались на корабль, потерявший в рейде большую часть личного состава. И, как всегда, прислали их перед отпуском, чтобы к очередному рейду каждый знал свое место в "пищевой цепи".

Среди новобранцев прибыл и Альберт Джонс – мой нынешний первый сержант, отвечающий в "мирное" время за физподготовку и дисциплину. Черт! Каким же он показался тогда огромным! В свои восемнадцать он на голову превосходил меня – далеко не маленького! – в росте, "косая сажень" в плечах и "лысая морда кирпичом". И весь бугристый, словно каменный голем. Да и дикий взгляд "отдавал" безумием, лучась "молоком" белков – при смуглой-то коже!

"Где мы возьмем броню на эту гориллу?!" – ошарашила тогда первая мысль.

Как и ожидалось, Джонс оказался самым дерзким из того пополнения. Что неудивительно, при его-то горе мускулов он мог себе это позволить! И, конечно, он первым усомнился в моих "капитанских способностях". Едва не с "порога".

Как он тогда сказал? "Чтоб мной командовал какой-то щенок?!" И от глубины его басовитого рева в плечи вжалась не одна голова…

Он – второй, кто сломал мне нос. Кровь залила всю графитовую "термушку". До сих пор осталось пятно, к которому за годы "посвящений" прибавились новые. Теперь использую ее, как "ритуальную": знающим – напоминание, а будущим "несогласным" – предостережение.

Но поторопился Джонс тогда с выводами. "Щенок" знатно потрепал его. Так потрепал, что в свою новенькую броню, выполненную по спецзаказу, он впихивал себя с трудом: два, из пяти сломанных ребер, не срослись окончательно, а "вывернутая наизнанку" левая рука двигалась неуклюже. Даже под завязку накачанная морфином.

– Смотрю на тебя, капрал, здоровый, а ума нет, – качал я головой, помогая ему подняться. – Ничему тебя в "учебке" не научили. Сперва подумал бы, почему я – капитан, и никто из "стариков" с этим не спорит. Топай в лазарет и скажи, что это я сделал, и чтоб к концу отпуска привели тебя в боевое состояние. Иначе приду и сделаю тоже самое с лечащим.

И вот – смотрел я на него и начинал сомневаться, что после слова "капрал", он слышал хоть что-либо. Кровь из рассеченной брови заливала его правый, начинающий заплывать глаз, но левый блестел радостью, как у получившего подарок ребенка. Джонс отер багрянец, стараясь глянуть на меня обоими, видимо, не до конца веря, что правильно истолковал. И губы неуверенно расползались в улыбке.

– Да, ты правильно понял, КАПРАЛ, – усмехнулся я. – Теперь-то тебе хватило сообразительности.

Губы Джонса перестали сдерживаться, он "расплылся", заливаясь довольным румянцем.

– Так меня ж, это, в честь ученого назвали, – гордо заявил он. – Ну, того, который смешной.

Спазм, зародившийся у меня в животе, настолько резко подкатил к горлу, что потребовалась масса усилий и несколько секунд, чтобы обуздать его и не дать вылиться в "бурное проявление эмоций". Масла подливали улыбки на лицах остального взвода, которые я наблюдал краем глаза. Хотя, вряд ли они понимали о ком речь, и реагировали на комбинацию "Джонс – ученый".

Я всеми силами держался, считая алые капли, капающие с подбородка Джонса. Кап, кап, кап…

– Уж не Эйнштейна ли? – решил я все-таки уточнить, пытаясь сохранить остатки серьезности в голосе.

– Ага, его самого! – затряс Джонс "лысой шевелюрой", прищелкнув пальцами уцелевшей правой руки.

Именно это меня тогда и спасло от истеричного хохота: кровь брызнула мне в лицо, напомнив, что ему нужен врач. Сознание отвлеклось на мгновение, и спазм, раздирающий изнутри, стих.

– Если кто-то считает, что Альберт Джонс не достоин "лычек" капрала… – хрустнул вправленный мной самому себе нос, я многозначительно высморкал кровавые сгустки на решетчатый пол, – …можете "обжаловать" назначение, когда его подлатают.

– А чо ждать-то?! – встрепенулся теперь уже капрал Джонс, обводя взвод горящим решимостью глазом, мигом гася все веселье. – Я готов. Тока это, – он дернул левым плечом, ничуть не поморщившись, – руку примотайте, чтоб не мешала.

И правый кулак сжался в кузнечный молот готовый "перековывать" лица и крушить черепа.

"Да, – мелькнуло в моей голове, – серьезно промахнулись с именем-то. Дуэйн бы тебе больше подошло… А теперь, как пить дать, станешь Эйнштейном".

Но никто не вышел против уже порядком искалеченного Джонса: правый хук, что, несмотря на блок, свернул мне нос, запомнился всем.