Шрифт:
« Дорогая моя Марина! – писал. – Если когда-нибудь это письмо попадет к тебе в руки, меня уже не будет в живых. Я теперь глубоко сожалею о том, что писал тебе последний раз из Парижа. Я верю тебе, верю, что ты меня любишь, и последнею моею мыслью была мысль о тебе. Надеюсь, что ты мне веришь, т. к. я не стал бы тебе лгать перед смертью. Я тебя любил, моя маленькая Марина, за то, что ты не похожа на других, что ты не захотела думать и поступать, как это делали другие, и смело шла вперед той дорогой, которую ты находила правильной. Таких людей в обществе не любят, их забрасывают грязью, в них кидают камнями, и тебе, слабой маленькой женщине, одной не совладать с ним. Твоя жизнь испорчена так же, как моя. Мы встречались с тобой на наше уже несчастье и погубили друг друга. Ты никогда не будешь счастлива, т. к. вряд ли найдется другой человек, который так поймет тебя, как сделал я. Я тебя понял тем легче, что у нас масса сходных с тобою сторон. Как мы могли бы быть с тобой счастливы! Прости меня за то, что мое письмо не вполне стильно, что некоторые фразы не вяжутся с другими, но я пишу, что думаю, нисколько не обращая внимания на слог. Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время. Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя! Теперь около 5 часов, через два часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, и я никогда, никогда больше не увижу тебя. Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтобы поцеловать ее. Единственная вещь, которую я от тебя имею, это маленькая прядь твоих волос, которую я храню как святыню. Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидев тебя в последний раз. Прощай навсегда, я люблю тебя!»…
До него дошли подробности дуэли на Крестовском острове. Стрелялись на револьверах в тридцати шагах. По данному сигналу Николай выстрелил в воздух, стрелявший следом и промахнувшийся конногвардеец потребовал сократить расстояние до пятнадцати шагов. По второму разу брат вновь разрядил револьвер в воздух, Мантейфель выстрелил в упор…
Идучи в один из поминальных дней по безлюдному парку, он остановился, смотрел неотрывно на построенный дедом, светившийся в лучах солнца величавый дворец. Наполненный сокровищами искусства, картинами великих мастеров, старинной мебелью, каретами, тысячами томов бесценных книг.
«Все это будет когда-нибудь моим, – думал. – Малая толика уготованных мне судьбой богатств. Отныне я наследник»…
Бросило в жар, торопливо расстегнул пуговицы на воротнике. Вспомнилось почему-то, как мальчишкой забирался тайком в домашний театр, воображал себя вельможей екатерининских времен. Возлежал в мавританском зале на шитых золотой нитью подушках нацепив матушкины бриллианты, смотрел на танцы полуобнаженных невольниц, курил кальян.
«Роскошь, богатство, вот жизнь, – поднимался по парадной лестнице среди высоких зеркал. – Поступать как хочешь, без оглядки на окружающих. Не выходит получить, купить… Боже! – ужаснулся, – о чем это я, что со мной? Коленьку только что похоронили… один… в усыпальнице»…
Проходя через гостиную остановился у собственного портрета: с полотна смотрел холодно-равнодушно, не узнавая его юноша с мопсом на руках.
«Вот он я на самом деле, – пронеслась мысль. – Подлинный! Серов меня все же раскусил. Самолюбивый, тщеславный, с ледяным сердцем. Не изменила меня даже смерть брата. Из всех живущих на земле люблю только себя»…
Бросился переступив порог в спальню на подушку: ни слезинки успокоения. Смотрел в вечереющее окно, думал бесстрастно о завтрашнем дне.
4.
– Всякий уважающий себя мужчина вашего круга обязан служить в армии. Или быть придворным. Разве не так, Феликс?
Царица пристально смотрела на него – в строгом закрытом платье, с высокой прической.
– Ваше величество, – он улыбался. – Ну что делать, если армия меня не прельщает? И в придворные я не гожусь. Брякну что-нибудь ни так.
– Не комикуйте, прошу вас! – повысила она голос. – Вы давно не ребенок, и пригласила я вас не на светскую болтовню. Мы дружим семьями, у нас доверительные отношения с вашей матушкой и отцом. Я и государь желаем вам только добра. Юсуповы во все времена были примером служения отечеству, будьте и вы, наследник рода, достойны этого предназначения!
В будуаре царицы с бледно-лиловой мебелью жарко натоплено, стена того же цвета над ее креслом сплошь в образах. Изъясняется она по-русски с акцентом, тщательно выговаривает слова.
– Отвечайте, Феликс! Я хочу знать о ваших намерениях. Надеюсь, не одними только сомнительными связями и карнавалами намерены вы ограничить свою жизнь.
– Не одними, ваше величество, – почувствовал он обиду. – У меня составлен план. Желаете выслушать?
– Слушаю.
– Я наследую большое состояние, – начал он. – И связанную с этим ответственность.
– Да, хорошо.
– На мне земли по всей России, заводы, благосостояние крестьян…
Мысль пришла на ум только что, ни о чем подобном он не помышлял.
– …Правильное управление всем этим, – его несло, – и есть, по-моему, служение отечеству.
Отворилась дверь, вошел император, мягко улыбнулся.
– Душеспасительная беседа? – взгляд в сторону супруги. – Ну, и как он?
– Феликс законченный революционер! – произнесла она с чувством.
Вылетел он за дверь проклиная себя: наболтал с три короба!
– Что Саша? Как она тебя встретила? – первый вопрос матушки.
После трагедии с братом она медленно приходила в себя. Начала вновь интересоваться домом, выезжала по благотворительным делам, вечерами звала к себе. Вязала, он читал ей что-нибудь вслух.
– Очень сердечно, – поцеловал он ее в лоб. – Одобрила мое желание помочь батюшке в управлении хозяйством.
Она подняла на него глаза.
– Ты так решил? Это очень непросто, сына.
– Справлюсь, не волнуйся.
Отец к его решению отнесся с одобрением.