– Сейф этот?..- Иван Александрович смерил взглядом железный гардероб.- И к нему сигнализация пойдет?

– И что с того?- не подумавши, возразила она.

– Так это каждый раз, когда она сюда входить будет, где-то сирена завоет?..- Анфиса тут подумала, что он не о Ирине Сергеевне, а о себе самом печется, но Иван Александрович, не чувствуя ее немых укоров, продолжал рисовать страшные картины:- И милиция снова наедет? Дознание производить? Он стал с недавних пор питать предубеждение к стражам порядка.- Нет уж, придумаем что-нибудь другое. Внакладе не останешься...- и Анфиса, которая, несмотря на его заверения, в этом самом накладе уже осталась, на этот раз отмолчалась: знала, что, если он упрется, его лучше не трогать.- Ты мне скажи: ты заявки на медицинские кадры подавала?

Анфиса сделала над собой усилие, отогнала мрачные думы.

– В прошлом году еще,- неприветливо отвечала она.

– А в этом нельзя дополнительную дать?

– Почему нет?.. Кого вы имеете в виду?- спросила, уже с интересом, она: обычно за такими невинно звучащими просьбами таились кадровые перемены какая-нибудь новая симпатия или, напротив, недавно возникшее ожесточение.

– Хирурга надо искать нового. Для поликлиники, я имею в виду,- сказал Пирогов самым заурядным тоном: будто речь шла о переводе уборщицы с одной лестницы на другую.

– Иван Герасимыч же есть?

– А что с него толку? Сколько у него приемов за месяц было?..

Ирина Сергеевна наконец пробудилась, вышла из оцепенения, вызванного еще одним унижением, на которые богат был этот день - как и многие другие тоже. В последнем случае оно состояло в том, что Иван Александрович затеял этот разговор в ее присутствии так, будто у него в кармане было ее согласие на него, а она соучаствовала в предательстве - так, во всяком случае, должна была подумать Анфиса.

– А кто еще будет здесь работать - за эти копейки?!- набросилась она на своего руководителя, обнаруживая не свойственную ей меркантильность.- Надо ценить в людях бескорыстие! Лечит мужиков и баб российских - что тебе еще нужно?!.- и зло уставилась на него, будто он, а не кто другой был первый враг ее и гонитель...

Пирогов опешил. Анфиса, сама прожженная политиканка и кадровичка, знавшая, как ей казалось, людей как свои пять пальцев, не ожидала от нее этого взрыва и отнеслась к нему с невольным уважением: ей самой не хватало подобной запальчивости, которая действует порой верней интриг и расчетов. Она между тем поддержала ее:

– Она права... Хирурга долго придется ждать: Иван Герасимыч сам уйдет раньше. И Сорокин будет недоволен, что доработать человеку не дали. Он же считает, что надо до конца людей держать. Новые, говорит, все равно старых не лучше...

Иван Александрович поостыл:

– Делайте что хотите. Женщин, известное дело, не переспоришь...- а во дворе, когда они вышли из остро пахнущего краской помещения, спросил, прямолинейно и безучастно:- На дачу поедешь?

Что-то настораживало в его тоне: будто он дошел до некой стены и лбом в нее уперся.

– Поеду,- столь же прямо и почти безразлично - как штиль после пронесшейся бури - сказала она. Он на время успокоился.

– Я глупости делаю, потому что бешусь, тебя не вижу. Целую неделю не встречались...

Она смолчала: чем отчаяннее становилось положение, тем больше нуждалась она сама в подобном расслаблении...

На дачу она ездила еще и для того, чтобы сменить обстановку и выбраться на лоно природы: хоть Петровское и было поселком, но городского типа - от деревни отстало, к городу не пристало...

Дачу Иван Александрович выстроил в Тарасовке. Это была деревушка в сорока километрах от райцентра: далеко, но зато лес и речка. Дом, уже крытый шифером и застекленный, стоял на опушке ельника, где летом было много грибов, которые, как и люди, любят селиться на границе леса и поля. Сейчас, в начале апреля, здесь было засилье снега: он начал подтаивать снизу, но сверху лежал нетронутый - только слеживался, оседал, уплотнялся и покрывался коркой стекловидного наста, который не держал на себе и ребенка. Темнело поздно, и она, приезжая сюда после работы, могла, пока он растапливал печь и грел комнату с лежанкой, час-другой провести в компании больших елей, тянувшихся зелеными вертикалями вверх, в синеву чистого неба или в белизну облачного, и стоявших в непосредственной близости от кирпичной кладки, так что специалисты, которых всегда много (для совета, а не для работы), говорили хозяину, что они не то подроют его дом, не то соберут на себе влагу, от которой он за год отсыреет. Иван Александрович, слава богу, их не послушал, оставил деревья и теперь пожинал плоды своего неблагоразумия, потому что Ирина Сергеевна любила их общество не меньше, чем его собственное...

Дом был прост, как коробка: без лишних затей и украшений, но в таких случаях материал часто дополняет или даже заменяет собой архитектуру. Кирпич был как кирпич, бледно-розовый и дешевый - ничего особенного, но вот доски, которыми Иван Александрович обил стены изнутри, стоили долгого ожидания. Они пахли сосной и еще каким-то необычным для средней полосы хвойным деревом и являли собой зрелище, с которым никакие обои, никакая художественная роспись не могли сравниться: изящное волокно шло непрерывно снизу вверх, от пола до потолка, и лишь раздвигалось круглыми спилами сучков и более мелкими прутиков и луковиц, мест их зарождения. Цвет, как и рисунок, был повсюду переменный, изжелта-переливчатый, своего рода древесный перламутр, который зависел от силы освещения, так что глазу всегда было на чем остановиться, и он не уставал от увиденного. Это была лиственница: доски были так тверды, что в них не лезли железные гвозди, и рабочие, подрядившиеся к Ивану Александровичу на "столярку", жаловались, что не рассмотрели как следует материал и потому не запросили с него вдвое. Когда он раскалял печь до необходимой кондиции и комната разогревалась, начинало пахнуть смолою: запасы ее, десятилетиями копившиеся в живом дереве, сочились наружу и наполняли дом свежим, бодрым, озонирующим воздух дыханием.