— Устал человек, вот и прилег, — сказал дедок, — у нас собрание по вопросу ремонта буфета.

На этой фразе дедок икнул, обвел нас мутным взглядом и скрылся обратно, напоследок щелкнув замком.

— Алкаши старые, — брезгливо сказала Лариса, — пойдем, есть хочется.

Мы вышли из школы на залитую солнцем улицу и пошагали вдоль ряда припаркованных машин. Если в деревне атмосфера навевала уныние, то крупный город давил шумом, лязгом машин, бесконечными бликами стекол и куцей, истрепанной растительностью

В лабиринте дворов тошнотворное ощущение только усилилось. Ржавые петли качелей, грязно серый кучи песка, вечные лужи возле бордюр. Можно с ума сойти, если долго находиться в таких местах. Я начинала понимать отца, предпочитавшего жизнь в полузаброшенной деревне.

Лариса распустила волосы, сняла тяжелую коричневую кофту и остановившись, достала из рюкзака пачку сигарет.

— Будешь? — спросила она.

Я взяла сигарету и Лариса щелкнула зажигалкой. Мы присели на лавочку и задымили. Ничего не говорили, просто рассматривали друг друга.

— Удивлена наверное? — сказала Лариса, — люблю такую тему, притворяешь лохом, а потом смотришь, как люди офигивают. У меня даже тату есть — сова на спине.

Она задрала майку, показывая рисунок. Из джинсов выбивалась красная полоска трусиков.

— Не хочешь поцеловаться? — спросила Лариса отстраненно, даже не смотря на меня.

Я отбросила сигарету и дотронулась до щеки девушки. Лариса сразу же повернулась ко мне и доверительно закрыла глаза. Я легонько коснулась губами ее лба и отстранилась.

— Сразу бы сказала, что не нравлюсь тебя, — сказала Лариса, поднимаясь с лавочки, — я не обижусь.

— Не целую почти незнакомых людей, — пояснила я.

Настолько близкие отношения могли бы стать препятствием в сближением с Серовым. Да и люди вроде Ларисы психически нестабильны, легко может выкинуть что-нибудь.

— Пошли ко мне, — сказала Лариса, запрыгивая на ступеньки, — обещаю, приставать не буду.

Окно на первом этаже распахнулось и высунулась бабка, с желтым отекшим лицо.

— Шалавы мелкие, — сплюнула она, комком зеленой слизи, — чтоб вы от СПИДа умерли.

— Пошла нахуй, баба Таня, — ответила ей Лариса и приложила ключи к домофону.

Бабка что-то визжала из окна, поливая нас потоком брани. В дворе сработала автомобильная, не выдержав напора ругательств.

Мы поднялись на пятый этаж и Лариса открыла дверь, пропуская меня вперед. Квартира выглядела обычно — ковры, серые обои, недорогая мебель, но и Лариса сначала показалась серой мышкой.

— Кидай обувь, пошли торт хавать, — объявила Лариса.

Она поставила чайник, а я уселась в большое, желтое кресло. Оно выглядело неуместно на кухне, но оказалось очень удобное.

Лариса достала из холодильника половину кремового торта, увенчанного сиротливо лежащей клубничкой.

Она выпорхнула из кухни и вскоре вернулась, переодевшись в короткую маечку до пупка и джинсовые шортики. Грудь у нее была красивая, высокая, приятно покачивалась при каждом движении.

Лариса посмотрела на меня и нарочито медленно наклонилась над столом, чтобы я успела заметить отсутствие лифчика.

Мне казалось, что она все же решила пофлиртовать. Но заметив безразличный взгляд, Лариса надула губы и громко застучала кружками.

— Встречайся со мной, — внезапно попросила она, — мне кажется, что я умру без тебя. Как только увидела, то поняла, что хочу, чтобы ты была только моей.

Лариса повернулась и быстро подойдя ко мне, прильнула все телом. Я почувствовала затвердевшие соски под ее майкой. Она хаотично целовала мое лицо, ее руки скользили по ногам и животу.

— Ты только моя, — шептала она, — никому не отдам. Только моя, прикончу любого, всех убью, разорву, сожру их кишки.

Лариса затряслась и резко дернувшись назад, упала на пол. Тело забилось в судорогах, а на губах выступила пена. Я только встала, как она изогнулась дугой над полом и упала обратно.

Похоже, что она страдает эпилепсией, но что могло послужить триггером приступа? Да и последняя фраза про пожирание кишок не вписывалась в любовное признание, даже такое пылкое.

Я осторожно склонилась над ней. Дыхание ровное, лицо немного покраснело. Вокруг глаз расползлись странно посиневшие сосудики.