UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 8
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

Цензура равнодушьем

Не стоит ждать народного «спасибо».Просторен гроб, когда в нем ни цветка.Плевками смоют грязь, когда спесивоплюют на крышку гроба свысока.Но все же лучше ненависть и зависть,чем занятость сгребаньем в свой совок,чем тайно под ладонью рты раззявитьлишь для того, чтоб заглотнуть зевок.Была цензура, схожая с удушьем.Она, казалось, изгнана взашей,но вот пришла цензура равнодушьеми в чем-то оказалась пострашней.Как мы себя обкрадываем сдуру,поскольку с приснопамятных временнарод имеет ту литературу,которую заслуживает он.Подзаросли тайгой дремучей уши.Литература русская, прости.Нас не казни… За наше равнодушьеответным равнодушием не мсти.1994

Мы – «старые русские»

Э. Колмановскому

Мы – «старые русские»,наивно погрязшие в частностях, в честностях.Хребты наши хрустнулиу новеньких русских на челюстях.Понятие «взятка»для нас, почитателей ямба с хореем,как зоологическая загадка,ни брать, ни давать до смешного никак не умеем.Название «мафия»для нас —это что-то из фильма «Под небом Сицилии»,хотя автоматами парни помахиваютв клифтах от Армани, но в пятнах от нашенского «сациви».Звенит, как забытое, детское,у нас «Бригантина» в сердцах, в сокровенной середочке.Мы старосоветскиепомещички кухонек тех, где окурки в селедочке.Все купчики-ухари,вся неблагодарная шатия-братиязабыли о том,что рождалась в тех кухонькахих всех, к сожаленью, потом породившая демократия.И ненастоящаясвобода, пошлее накрашенной куколки,как девка гулящая,всю интеллигенцию вновь запихнула на кухоньки.Мы старцы, старушкилишь с первого взгляда…Мы – в тайном расцвете и силе.Мы «старые русские»,но знайте — без нас не получится новой России.Июнь 1994

Пустые качели

Как на станции Зимачто-то тихо спят дома,ставни ерзают, ворота,и под шамканье омета,под кряхтение заплота,словно где-то у кого-тотоже тяжкий недосып,раздается: скрип-скрип-скрип…История века дописана. Мы оказались в постскриптуме,цепляясь за клочья из рук ускользающей русской земли.На станции детства – Зима так пугает ночами поскрипыванье,страшней, чем скрипели когда-то колодезные журавли.Над бывшими нами, над бывшей великой державоюи над поездами, которые сбились с пути,чего-то о что-то дрожливое трение ржавоескулит и повизгивает по-щенячьи почти.И с жалостью смотрит уволенная уборщица,как ветер взметает заржавленные от обиджелезные кольца, веревки, изрядно уже перетершиеся,качелей детсада,который крест-накрест забит.Скрип-скрип-скрип-скрип…Будто бы река без рыб,будто небеса без птиц,детский сад без детских лиц.Как мы, станция Зима,уцелеем от беды?Открываем детдома,закрываем детсады.Племя русских могиканльет красители в стакан.Скрип-скрип-скрип-скрип…Ключик есть, да только скрыт,в ту воскресшую Россию,где качели – не пустые, где летит, сорвавшись, вдальдетский крошечный сандаль…Бездетный народ незаметно окажется при смерти,и страшно смотреть, как над кладбищем бывших идейв качелях детсадовских ветер качает лишь призракиеще до рождения вымерших русских детей…Скрип-скрип-скрип-скрип…Наш народ,ты не погиб?!Станция Зима, 3 июня 1994

Автор стихотворения «Коммунисты, вперед!»

Автор стихотворения «Коммунисты, вперед!» расплатился за детство с оладушками и ладушками —примерзала буханка к буханке в раздрызганном кузове на ходу,когда хлеб Ленинградувозил посиневший от стужи солдатик по ладожскому,не ломавшемуся от сострадания льду.Автор стихотворения «Коммунисты, вперед!» не учил меня быть коммунистом —он учил меня Блоку и женщинам, картам, бильярду, бегам.Он учил не трясти пустозвонным стихом, как монистом,но ценил, как Глазков, звон стаканов по сталинским кабакам.Так случилось когда-то, что он уродился евреемв нашей издавна нежной к евреям стране.Не один черносотенец будущий был им неосторожно лелеем,как в пеленках, в страницах, где были погромы вчерне.И когда с ним случилось несчастье, которое может случитьсяс каждым, кто за рулем (Упаси нас, Господь!),то московская чернь — многомордая алчущая волчицаистерзала клыкамипробитую пулями Гитлера плоть.Няня Дуня – Россия, твой мальчик, седой фантазер невезучий,подцепляет пластмассовой вилкой в Нью-Йорке «fast food».Он в блокаде опять. Он английский никак не изучит,и во сне его снова фашистские танки ползут.Неподдельные люди погибали в боях за поддельные истины.Оказалось, что смертно бессмертие ваше, Владимир Ильич.Коммунисты-начальники стали начальниками-антикоммунистами,а просто коммунисты подыхают в Рязани или на Брайтон-Бич.Что же делаешь ты, мать-и-мачеха – Родина, с нами со всеми?От словесной войны только шаг до гражданской войны.«Россияне» сегодня звучит как «рассеяние».Мы — осколки разломанной нами самими страны.Автор стихотворения «Коммунисты, вперед!» — мой бесценный учитель,раскрывает —прости за рифму плохую – английский самоучитель.Он «Green card» получил, да вот адреса нет, и за письмами ходит на почту.Лечит в Бронксена ладожском льду перемерзшую почку.А вы знаете — он никогда не умрет,автор стихотворения «Коммунисты, вперед!».Умирает политика. Не умирает поэзия, проза.Вот что, а не политику, мы называем «Россия», «народ».В переулок Лебяжийвернется когда-нибудь в бронзе из Бронксаавтор стихотворения «Коммунисты, вперед!».Нью-Йорк, 1994

Медленная любовь

Вы помните, иркутские наличники,ту девочку с надменностью на личике,моих прозрачнейших намерений преступность,разбившуюся вдруг о недоступность?Она — бесовски ангельская рожицасо мной всегда ходила недотрожистов том синем платье с красными карманчиками,дразня глазами, как двумя туманчиками.Но только делал я движенье к ней —коленочки сжимала все плотней,взгляд пряча под ресницами в тени,и губы пальчик охранял: ни-ни…Тогда по глупости еще делить я могвсех женщин на дотрог и недотрог.Врут про меня, что жизнь прошла по бабам вся.Расчетливости женской я побаивалсяи каменел с трусливой истуканностьюот романтичности, казавшейся капканностью.Она писала мне примерно так:«Представьте пахнущий сиренью полумрак,заросший, очень паустовский сад.Взгляд, робко набредающий на взгляд.Терраса. Мы. Оплывшая свечанас так сближает, что-то нам шепча.И вазочку с вареньем обходя,по скатерти под легкий шум дождя,хоть я остановиться их прошу,ползут друг к другу руки вдоль по шву…»Шестидесятые, какие времена!Поэзия страну встряхнула за уши.Чего-то ожидала вся страна,а девочка — того, чтоб выйти замуж, и…А может, просто медленной любви?Но мы тогда с нахрапистостью бычьейв любви ввели немедленность в обычайи принимали — да простит нам Бог! —за лицемерье робость недотрог,и мы не замечали иногда,что в «нет» отчаянном порой звучало «да»…А где она теперь — та иркутяночка,мной неразгаданная хрупкая сараночка?Коляску с внуком катит не спеша,а внук, смеясь, пушинку ловит пальчикаминад тротуаром деревянным с одуванчиками,проросшими сквозь доски, чуть дыша.Как с одуванчиков иркутских во дворах,с нас время юность по пушинке сдуло,и с нежностью я думаю: «Вот дура…»Потом без нежности особой: «Сам дурак…»О, сколько бедности в тупой мужской победности!Я понял в годы поздние своивсю нищету воинственной немедленностии всю бесценность медленной любви.1994

На второй гражданской войне

Памяти

молодого журналиста

Димы Холодова,

взорванного в редакции

подосланной ему

в чемодане бомбой

Мы живем, словно в страшном сне,на второй гражданской войне.Раскололась Россия вся,по убитым не голося,потому что в сознанье врослоубивание, как ремесло.Заминированная странаразлетается вдребезги начьи-то взорванные очкии прилипшие к ним зрачки.Чье-то сердце – кровавым тузом,как на стол в казино – на газон,и пощечиной в морду Москвычьи-то взорванные мозги.У второй гражданской войнывсе мы – пасынки, а не сыны.Пацанам она вроде кино,но взрывает детей заодно.Босоножка застряла вверхуна ветвях, в тополином пуху.В ней ступня малыша лет семишевелит еще пальчиками.Светят Млечным Путем с высотыхрама взорванного кресты.К ним все крестики с жилистых шейвзмыли из лагерей, из траншей.И серебряно светит, паря,шпора взорванного царя,в том виновного, что от удилвсех взрывателей освободил.На второй гражданской войнете, кто пишут, – в особой цене,и засасывает, как смерч,пишмашинки и перышки смерть.Но всегда появляется он,русский мальчик, на крест обречен,потому что его рукойпишет некто распятый, другой.В кабинете, который стал пуст,авторучки прозрачненькой хруст,словно градусника страны,где привычкой к убийствам больны.Стала жизнь преступлением безнаказания – даже с небес.Разлетелись от взрыва в распылпальцы в синих веснушках чернил.Но без ручки, без карандашаубиенная пишет душа.И накажет, пера не сложив,всех убийц – и своих, и чужих,воспарившая за облакадаже взорванная рука…1994

Между стыдом и страхом

Ну что, орел двуглавый,куда мы залетели,с бесславной новой славой,в чеченские метели?Там со стыда, с испугуне смогут на вершинахвзглянуть в глаза друг другудве головы орлиных.Кто тебе перья выдралнад пеплом и над прахом?Нет, не орлиный выбор —между стыдом и страхом.Декабрь 1994

P. S. Написано сразу после начала Чеченской войны. Я отказался принять из рук президента Ельцина орден Дружбы народов, понимая, что эта война превратится в затяжное бессмысленное кровопролитие.

1995

Слеза России

Меня ты выплакала, Россия,как подзастрявшую в глазах слезу,и вот размазанно, некрасивопо глыбе глобуса я ползу.Меня засасывают, как сахары,слезам не верящие города.Я испаряюсь, я иссыхаю.С планеты спрыгнул бы, да куда?И может, где-то на чьем-то празднестве,где банки потные шипят пивком,меня растопчут, не видя разницымежду слезинкою и плевком.А ты, Россия, такая нежная,но и небрежная, как никто,такая новая, такая прежняя,за что сморгнула меня, за что?Ты трусишь выглядеть сентиментальною,но в твои бизнесные глазабез спросу впрыгну я с надеждой тайною,как снова нужная тебе слеза.Платок батистовый или ветошьменя, конечно, сотрут, но сквозьслезу вернувшуюся ты увидишьвсе, что увидеть не удалось…1995