Боун вырос в городке Де-Мойн, штат Айова. Его отец был учителем. Мать работала школьной медсестрой. В старших классах Боун и не думал тусоваться с модными мальчиками и девочками. Он учился на одни пятерки, а после школы давал уроки младшеклассникам. Его все уважали.

Боун никогда не собирался стать манекенщиком, но в восьмом классе его признали самым красивым мальчиком школы. В душе он жаждал романтики — например, стать детективом. Но он поступил в университет штата Айова и два года изучал литературу. Так хотел его отец. Один из его преподавателей был молод и хорош собой, и однажды, вызвав Боуна в свой кабинет, он сел рядом и положил руку ему на коленку. Потом на ширинку.

— Для тебя это может стать легкой пятеркой, — произнес он.

На занятия Боун так и не вернулся. Три месяца спустя он бросил учебу.

В последнее время кто-то повадился оставлять ему сообщения на автоответчике — музыка и больше ничего. Сначала он слушал музыку в надежде, что дальше последует текст. Теперь он вслушивается в напеваемые слова, пытаясь найти разгадку.

— Думаю, это мужчина, — говорит он.

Вы с Боуном валяетесь на кровати, как будто вам по двенадцать лет (ты лежишь на животе и болтаешь ногами). Ты говоришь: «Расскажи какую-нибудь историю». Он говорит: «В последнее время мне все чаще и чаще вспоминается моя первая любовь».

Дело было летом 1986 года, ему было четырнадцать. Стоял один из тех летних дней в Айове, когда на небе ни облачка, а в полях зеленеет кукуруза. И все лето, пока ты гоняешь на машине с друзьями, ты наблюдаешь, как она зреет.

В тот день Боун всей семьей поехал на ярмарку. Он прогуливался с приятелем по скотоводческому ряду, как вдруг увидел ее. Она вычесывала теленка, и он схватил друга за руку и произнес: «Я на ней женюсь!»

После этого он не видел ее целый год. Однажды он случайно встретился с ней на местной дискотеке, из тех, что устраивают, чтобы чем-то занять молодежь. Накануне Рождества он с ней переспал.

— А потом она меня бросила, — рассказывает он. — Это было так больно и странно.

Через полтора года она вдруг надумала и вернулась, но он оставался непреклонен.

— Хотя я бы все отдал, чтобы быть с ней, — говорит он. — И однажды я не выдержал.

Они встречались и расставались в течение нескольких лет. Сейчас она работает программистом в Айова-Сити. Они до сих пор общаются. Может, когда-нибудь он на ней все-таки женится?

— Не исключено, — говорит он.

Мне это потом всегда казалось такой невероятно красивой историей! Аж дух захватывает.

— Боун вечно твердит, что мог бы вернуться в Айову, завести детей и стать полицейским, — говорит Стенфорд..

— Очень трогательно, пока это остается на словах, — говорю я, и мне тут же становится стыдно за собственный цинизм.

Воскресный вечер. Вы проголодались и направляетесь в «Бейглз-Ар-Аз». В углу курят две женщины-полицейские. Посетители в засаленных толстовках. Боун съедает половину твоего сандвича с ветчиной и сыром.

— Я мог бы штуки три таких съесть, — говорит он, — но не буду. Меня из-за каждого гамбургера угрызения совести мучают.

Боун заботится о своей внешности.

— Я переодеваюсь по пять раз на день, — говорит он. — А ты разве не смотришься по сто раз в зеркало, прежде чем выйти из дома? Я то и дело бегаю от одного зеркала к другому, как будто надеюсь увидеть что-то новое. Как будто говорю себе: «В этом ничего, теперь посмотрим, как в другом». Разве не все так делают?

— Иногда я становлюсь таким рассеянным, — вдруг роняет в разговоре Боун. — Совсем не могу сосредоточиться. В голову одна чушь лезет.

— И что же тебя сейчас отвлекает? — спрашиваю я.

— Твой нос.

— Ну спасибо. Терпеть не могу свой нос.

— А я свой, — говорит он. — Слишком большой. А может, дело в прическе. Стенфорд мне тут недавно сказал: «Хорошая у тебя прическа. Пышная. Скрадывает нос».

Мы прыскаем от смеха.

На улице Боун толкает тебя локтем под бок.

— Смотри, вот прикол, — говорит он.

Ты оглядываешься. На тротуаре стоит мужик в комбинезоне с гигантским мастиффом и держит в руках табличку: «Продаю щенкоф».

— А? — недоуменно переспрашивает мужик.

— Щенков, а не щенкоф, — поясняет Боун. Мужик смотрит на табличку и ухмыляется.

— Кстати, там за утлом таких же за две сотни вместо двух штук дают, — говорит Боун.

Мужик смеется.

Позже ты сидишь на краю постели, подперев голову рукой, и смотришь на Боуна, который валяется на кровати, заложив руку за пояс джинсов.

— Вот иду я по улице, и вроде все хорошо, и вдруг ни с того ни с сего впадаю в депрессию, — говорит он. — Я знаю, что я псих. Я это вижу. Чувствую. Я вообще склонен к самоанализу и всяческому самокопанию. Отдаю отчет в каждом своем слове. — И добавляет: — Прежде чем что-то сказать, я проговариваю это в голове, чтобы вышло, как надо.