– Цезарь, куда ты меня привел? Тут же нет ничего кроме хлеба, – решил он сделать замечание.

Пес очевидно почувствовал себя неловко, ибо стал, словно прося прощения, вилять хвостом.

Зато хозяйка киоска обиделась.

– А не надо так долго спать! – заявила она резко. – Киоск открывается в девять, если придти к этому часу, все есть.

Эрвин не стал с ней спорить, попросил буханку хлеба, с которого, заметив приближающуюся руку продавщицы, поднялась стая мух, а затем показал в сторону груды консервов в дальнем конце прилавка.

– А это что у вас?

– Ах это? Крабы, – пояснила продавщица презрительно.

– Крабы? Настоящие крабы? – удивился Эрвин.

После смерти Сталина он этого деликатеса в таллинских магазинах не видел.

– Какие еще, если не настоящие? Не деревянные же! – фыркнула продавщица.

Эрвин попросил сперва три банки, потом увеличил количество до пяти, он бы и десять взял, да неловко было.

Бутылки от кефира продавщица тем не мене принимать отказалась.

– Только в обмен на товар, – высказалась она категорично.

Заплатив и засунув консервы в авоську, Эрвин заколебался. Напротив киоска стоял дом номер семнадцать, итак, следующий должен быть девятнадцатый. Конечно, немного странно предстать пред очи Незнакомки с авоськой, полной консервов и пустых бутылок, но, с другой стороны – что это по сравнению с одноногостью?

И, к удивлению Цезаря, уже собравшегося возвращаться по той же дороге, он потянулся вверх; пес, сделав несколько поворотов вокруг хвоста, последовал за ним.

Номер девятнадцать, кирпичный дом в полтора этажа, выглядел значительно лучше своих соседей на этой улице. На клумбе росли розы, а в дальнем конце двора стоял точно такой же «Москвич», какой София купила для Эдуарда.

Окна были закрыты.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – кликнул Эрвин.

Послышался звон цепи, и из-за угла дома появилась крупная овчарка, похожая на ту, для которой Герман собирал кости у всех родственников. Заметив Эрвина – или, скорее, Цезаря – соплеменник Барбоса отреагировал гулким лаем.

Цезарь ответил тихим рычанием.

– Спокойно, Цезарь, зачем ссориться, – сделал Эрвин псу внушение, и, поскольку больше никто не появился, повернул обратно, вниз.

Вернувшись, Эрвин осмотрел критическим взглядом содержимое продуктового шкафа и пришел к выводу, что до понедельника можно продержаться.

Но дальше что?

Пришлось признать, что экономическое положение СССР за последние годы заметно ухудшилось. Это казалось странным, сразу после войны страна ведь лежала в руинах – и, однако, тогда всего хватало, если не в магазинах, то на рынках.

Деградация началась после смерти Сталина, и в этом, по мнению Эрвина, крылся еще один парадокс. Логично было предположить, что после окончания кровавой эпохи народ заработает с удвоенной энергией и, учитывая богатые недра и немеряные гектары плодородной почвы, наступит изобилие – но не тут-то было. Как только кнут Сталина перестал танцевать по спинам рабочих и крестьян, экономика начала разваливаться. Отправить в космос существ типа Цезаря – с этим советское государство еще справлялось, но производить в должном количестве ветчину и сметану оказалось ему не по силам – даже за той вкусной творожной массой, которую Эрвин с таким удовольствием уничтожал, Контре приходилось ездить в Сочи.

В чем же дело, почему теперь, после того, как в стране уже давно не осталось ни одного эксплуататора, и люди трудились во имя всеобщего блага, плоды этого труда все хирели и хирели?

Муж Виктории, Арнольд, объяснял деградацию отсутствием мотивации – к чему вкалывать, если за плохую работу платят столько же, сколько за хорошую?

По мнению Эрвина, все было отнюдь не так просто. Что значит – отсутствие мотивации?

Он хорошо помнил письма отца, которые тот отправлял ему в ссылку. После войны в селе не хватало опытных работников, одни погибли, другие сбежали, и отцу пришлось вкалывать за десятерых: он руководил семеноводством района, организовывал скупку и продажу семян, да еще следил, чтобы поля Лейбаку не остались невспаханными – однако отец не жаловался, наоборот, он был доволен, что его знания и опыт снова понадобились и он может заниматься любимым делом. Если у отца в семьдесят пять лет хватало мотивации, почему ее не находили люди помоложе?

Сам Эрвин в ссылке больше всего страдал именно из-за праздности: немного оправившись, он хотел вернуться к адвокатской практике, но ему отказали – не доверяли, как бывшему заключенному. Тогда он стал переводить, просил Лидию свести его с издательством, только чтобы не сидеть, сложа руки.

Нет, вопрос был в другом – одни люди хотели работать, другие не хотели. Может, те другие не нашли подходящей для себя профессии?

Цезарь, вернувшись с прогулки, сразу отправился в дальний угол сада и теперь наполнял воздух систематическим лаем, наверно, вороны в его отсутствие обнаглели.

Нравился ли ему его труд?

Эрвин не знал этого, но ему казалось, что и над этим вопросом стоит поразмыслить. Расставив консервы на полке, он проковылял в свою комнату, снял протез, лег на железную кровать и потянулся за блокнотом.

День прошел спокойно, в умеренном темпе, Эрвин поработал, сходил поплавать, пообедал, сварив картошку и открыв первую жестянку консервов, передохнул, а когда настали сумерки, решил пойти посмотреть на закат. Его отпуск имел один, но большой недостаток – в доме не было книг. Раньше Эрвин с Контрой коротали время, беседуя или читая друг другу стихи, но заниматься декламацией одному…