Хорошо поднимались майские посадки, но огороды стояли без заплотов. Бродячего скота не наблюдалось, весь при стаде с пастухом. Но как-то забрели несколько коров и порвали капусту, свеклу, морковь. Помяли подсолнухи и кукурузу. Виноват пастух: пьяный распустил стадо. С пастухом скандалили. Волостные чиновники сначала заартачились: нечего валить вину на другого, коль огороды без заплота. Напор двух переселенцев Евграфа и Степана все же продавил их зачерствевшие души.

– Мы в Зубкове без году неделя, – внушительно говорили мужики, – все силы, не обустроившись, бросили на посевную, стройку крыш над головой, воду добывали – колодец выкопали, и всё одной рукой, без помощников, когда ж городиться? К тому же лесу нет. Делян пока не дали.

Появившийся в конторе волостной старшина [5] Петр Антонович Волосков внимательно выслушал мужиков и нашёл, что они правы. Тут же приказал леснику, не мешкая, выделить лес из казённых дач по норме. Пастух потраву возместит, надо только составить акт.

Пришлось отложенную работу на август, а то и на позднюю осень, исполнять сейчас, отрывать драгоценные дни на заготовку жердей, городьбу.

Глаша прознала о беде Евграфа, и тут как тут: скараулила приятелей возле конторы, якобы и сама пришла сюда по делу и лисой Патрикеевной, с лаской и услугой.

– Слышала я, Граня, скот вам огороды почекрыжил. Так я могу вам жердей выдать со своей деляны. Стоит она, покуда, без мужика нетронутая.

– В долги влезать, Глаша, нам нет проку. Свои деляны завтра получим, – отказался Евграф.

– А что мужа ты потеряла – прими наши поклоны, – сказал Степан, и приятели заспешили домой.

Глашу сосватали два года назад в неполных восемнадцать лет. Выходила она не то чтобы по любви, скорее по неизбежности быть замужней. Анисим слыл хватким, отдубасив государеву службу, дюже старался по хозяйству. За год совместной жизни, Глаша прикипела к мужу, оказалась любвеобильной женщиной, не подозревая раньше в себе страсть к постельным играм. И всюду стремилась угодить суженому. Счастливый год пролетел, как один день. Однако дела в хозяйстве шли туго. Семья была многодетная, пахотного клина не хватало. Многолетние засухи и вовсе обедняли стол. По хуторам разрастался ропот на тяжкое малоурожайное ярмо. Суховеи, голодной волчьей стаей, выгрызали посевы хлебов. Многие хозяйства разорялись.

Старший брат Глаши Емельян и двоюродный Фёдор зараженные молвой о необжитых сибирских просторах, где не бывает засухи и голодухи засобирались на вольные земли, истребовав в земстве разрешающий документ. Анисим потянулся с ними. Шли своим извозом через донские степи, Уральские горы, по равнинам Западной Сибири. На переправе через полый Иртыш, Анисим чуть не потонул с лошадью, которая дичилась парома и улетела вместе с бричкой и скарбом в воду, зашибла мужика оглоблей. У берега, где стоял паром глубина в два аршина, течение в эту пору шибкое. Анисим, скованный ударом, захлебывался. Намокшая одежда тянула вниз. Родственники оторопели, растерялись, бабы визжали от страха. Быстро нашёлся паромщик. Он сорвал со щита багор, кинул его Емельяну, второй подхватил сам.

– Мужика, мужика цепляй, холера его возьми, – зло кричал паромщик, цепляя багром тонущего, – несёт вас необструганных на край света, а как пособиться – ладу нет.

Емельян, подхватив багор, стал помогать выводить на берег Анисима. Тот, учуяв под ногами дно, стал махать руками, выбираться из воды. Федор бросил ему верёвку, Анисим поймал конец, ухватился и его выдернули как щуку на берег. Мужики с баграми бросились спасать лошадь, которая стремилась к берегу. Осевшая на дно телега не давала двигаться. Кто-то из местных парней разделся и прыгнул в воду, ухватил лошадь за уздечку и стал тянуть вместе с телегой к берегу. Кобыла, высоко задрав голову, выбиралась на берег. Мужики с баграми помогли. Оказавшись на суше, лошадь заржала, стряхнула с себя влагу, обдав людей мириадами брызг, некоторое время вздрагивала всем телом. Тяжелые вещи: сундук с тряпками привязанный верёвками к бричке, ящик с инструментами остались целые. Уплывали мешки с постелью и сухарями. Быстро впитав в себя воду, они мутили прозрачный ток реки, оседали на дно. С парома спустили плоскодонную лодку, и стали баграми вылавливать затонувшие вещи.

Парень, что прыгнул в воду, с раскрасневшейся шеей потребовал с неудачников бутылку водки для сугрева организма. Самогон у путешественников давно кончился, а на водку деньги тратить не решались. Изредка все же покупали сорокаградусную, но шла на компрессы от простуды, а не в глотку. Пришлось отдавать целковый.

– Водка есть у паромщика, – сказал парень, – вашему топляку не мешало бы тоже для сугрева стакан хлобыстнуть.

Совета послушались. С пожитками провозились до ночи, сушили и перебирали. Анисим от ледяной купели захворал, водка не помогла. Через два месяца, уже в Зубково, успев получить надел, как и остальные переселенцы, его задавил кашель, и он умер, оставив безутешную молодую жену. Глаша, поддержанная Емельяном и Федором, от надела не отказалась, получила ссуду, купила корову-кормилицу и ходила в земство на все сборища главой хозяйства, которого по существу не было.

Бездетная молодая вдова с коровой не промахнулась. Они кормили друг друга. Глаша вдоволь накосила сена, с чахнувшем мужем успела распахать огород на своей деляне, посадить картошку, посеять горох и разные овощи. Осенью на уборке пласталась одна. Бурёнка Чернушка выглядела справной и ухоженной, удои молока получала почти ведерные, одной бабе не съесть. Ранней весной корова принесла тёлочку, чем несказанно обрадовала вдову, выжав благодарную слезу.

Как и всем переселенцам, в первый год пришлось туго. Особо остро, как лезвие хорошо отточенного ножа, встал вопрос с жильём на зиму, и где хранить собранный урожай. Кое-как на две семьи, а третьей стала Глафира, построили вместительную избу, амбар под зерно, вырыли погреб для картофеля, квашеной и свежей капусты, хранения другой снеди. Глаша во всём ломила за мужика. Семейная артель понемногу набирала силу и новую весну, казалось, встретила с огромной надеждой если не на золотой, то на серебряный успех в делах. Однако бабы успели за зиму перезубатиться, порой до поросячьего визга, где Глашка стала главной занозой, и Федор с семьёй по теплу ушёл из общей избы, резко обособился на всех работах. Глаше деваться некуда, к тому же Емеля прикрикнул на свою Маню, и вдова осталась членом семьи, с мечтою на замужество, которое как ущербная луна, слабо светило в этом малолюдном крае.

– Жалко бабу, – сказал однажды Степан, – замечаю я, Глаша за тобой по пятам. Как бы мутная молва не просочилась до Одарки.

– Той молвы не пужаюсь, – ответил Евграф несколько запальчиво, – Глафира хоть и хороша, но мне не люба, и ошиблась в своих мечтах: после одной ночи меня заполучить. Я, Стёпа, детей и жену на чужбине не брошу. Одарку по любви, как и ты, выбрал, а не по приданному и не по воле тяти.

– Нелегкая вас сводит.

– Почему нелегкая? Обычная житуха. Я Глаше помочь ничем не могу – сам видишь, занят по горло. Потом как помогать малознакомой вдовой бабе на глазах у всей деревни? По-человечески мне тоже жаль бабёнку.