– Но так же нельзя!

Адвокат пожал плечами:

– Это их работа – дать убежище как можно меньшему количеству беженцев. Тем более очень многие врут. Тут полно людей, которые зарабатывают на жизнь тем, что придумывают легенды и тренируют для интервью с инспекторами.

– Но это же Швеция!

– И что? – удивился адвокат.

Я промолчала.

Одна молдаванка, с которой я разговорилась в «миграхунке», посоветовала мне сайт «Шведская пальма», бог знает, почему он так назывался. Здесь можно было найти всё: дешёвые сигареты, алкоголь в любое время, антибиотики, русских парикмахеров, койко-место в пригороде за две тысячи крон, проститутку, гражданина ЕС для фиктивного брака. Мне не хотелось начинать новую жизнь в новой стране с нарушений закона, но уж больно дорогие в Швеции были сигареты. На «Шведской пальме» блок стоил всего триста крон, в два раза дешевле, чем в магазине, и, позвонив по номеру в объявлении, я договорилась о встрече с неким Ахмадом. Судя по акценту, он был из Средней Азии.

– А какие сигареты? – спросила я его.

– Какие принесу, такие и будут.

Ахмад также торговал разными средствами самозащиты, которые в Швеции нельзя было купить, и я заказала у него перцовый баллончик. Привыкла всегда носить что-то с собой, потому что у нас постоянно были стычки с националистами или активистами из провластных движений. Без ножа или баллончика я чувствовала себя беззащитной, почти голой.

О районе Ринкебю много писали в наших газетах. No-go-zone, мигрантское гетто, где нет полиции и действуют законы улицы. Я спросила Гудрун, не опасно ли туда ехать.

– Не говори глупостей, – разозлилась Гудрун. – Я думала, ты умней.

До Ринкебю со мной в вагоне ехали одни арабы и африканцы, многие говорили по телефону, очень громко, перекрикивая друг друга. Мужчина рядом со мной смотрел видео на YouTube, что-то на арабском, с завываниями муллы на заднем плане.

Когда я вышла из метро на площадь, мне показалось, что я приехала не из одного района Стокгольма в другой, а из Швеции в другую страну. На скамейках, подставляя лица холодному солнцу, сидели чернокожие пожилые мужчины, вокруг палаток с фруктами и овощами ходили женщины в длинных чадрах, торговались, спорили.

Мы договорились встретиться у забегаловки «Пицца, кебаб», и я села за один из столиков. Мужчины посмотрели на меня с любопытством. Я огляделась, отметив, что во всех кафе на площади были только мужчины, ни одной женщины, не считая меня.

– Лиза? – подошёл ко мне чернявый мужчина. – Вот, забирай.

Он протянул мне пакет. Я отсчитала деньги.

– Курить вредно. Дети зелёными будут, – сказал мне Ахмад и, не прощаясь, пошёл, пряча деньги в карман.

Я открыла пакет. Там лежали баллончик и блок белорусских сигарет «Минск», а на предупреждающей наклейке было написано «Слепата». Распечатав пачку, закурила. Сигареты оказались не такими уж плохими. Вообще-то в Швеции нельзя курить на летних верандах, но Ринкебю – это как бы и не совсем Швеция. Поэтому никто мне не сказал ни слова, а официант даже принёс консервную банку в качестве пепельницы.

В принципе, здесь было как в Люблино или Марьине, грязновато и много мигрантов. Но не как в статьях наших журналистов, которые писали, будто стоит женщине появиться в этом районе, как на неё бросаются толпы мужчин, отнимают сумку, вырывают серьги из ушей и насилуют всей толпой. Я решила, что хорошо бы написать, как врут о Швеции российские телеканалы. Достала мобильный и сделала пару снимков. Посетители кафе тут же отвернулись, пересели или прикрыли лица газетами.

Я прошлась вокруг грязной площади. Чувствуя на себе пристальные взгляды, сделала несколько панорамных кадров, и двое пожилых чернокожих прикрыли лица рукой. Один крикнул мне что-то.

– Простите, я не говорю по-шведски.

– Не снимать. Нет. Нет, нельзя. Я человек! Запрещаю! – перешёл он на ломаный английский. – Вот их снимай! – махнул он в сторону голубей.

Я пожала плечами, нет так нет.

На скамейке сидели молодые ребята, арабы и африканцы, все в адидасовских спортивных костюмах, поигрывали широкими цепочками, слушали музыку в мобильном. Мне показалось, что я слышу русский. «Хард басс тусовки, Адидас кроссовки. Три полоски, три по три полоски», – донеслось из мобильного, и ребята принялись подпевать, коверкая слова. Кто бы мог подумать, что тут слушают русский рэп. Я бросилась снимать, и они, заметив это, выключили музыку, обернувшись на меня.

Телефон пришлось убрать, и я нащупала в кармане перцовый баллончик, на всякий случай. Парни продолжали пристально на меня смотреть, и я решила прогуляться по Ринкебю.

От площади тянулась узкая улочка, по одну сторону были дома, по другую – тесные магазинчики и лавки, и на газонах вдоль тротуара сидели на корточках мужчины. Здесь не было привычных бутиков H&M, продуктовых ICA или Coop, жёлтых магазинчиков «Прессбюро», где я пополняла проездной, покупала Aftonbladet, сандвичи и фрукты, если нужно было перекусить, не было даже привычных забегаловок 7/11, с кофе и булочкой по акции, и румынских цыган, сидевших в Швеции у каждого торгового центра, с фотографией детей и стаканчиком для милостыни. Несколько человек что-то продавали с рук, пряча товары под курткой, и, приблизившись, я увидела, что чернокожий парень предлагает мобильный телефон в упаковке, а белобрысый славянин торгует слегка поношенными ботинками.

– Не надо ничего? – спросил меня молоденький араб, довольно смазливый.

– Не надо ничего, – отозвалась я эхом. Под «ничего», видимо, подразумевался гашиш.

На тротуаре стояли ящики с овощами, картошка продавалась в огромных мешках, как на наших рынках, и узкоглазая продавщица, выглянув из окна, выплеснула грязную воду из ведра прямо на дорогу. Я зашла в магазин одежды, на зарешечённом окне которого были вывешены рейтузы, футболки, майки, совсем как в каком-нибудь российском провинциальном городишке.