Остановившись перед дверью квартиры Моллериуса, Кошко снял с себя пальто, котелок, требовательным взглядом повелевая Петру проделать то же самое, и, быстро осмотрев его дорогой костюм, явно удовлетворённый его видом, постучался.

Дверь спустя полминуты приоткрыла молоденькая горничная, одетая в опрятную чистенькую одежду. Увидев двух господ в чёрных сюртуках, она тоненьким голоском прокричала внутрь квартиры:

– Иван Петрович, к вам пожаловали двое господ!

– Впускай немедленно! – раздался издалека приглушённый мужской голос. – И поставь немедленно самовар!

Горничная распахнула высокую дверь во всю ширь и отступила в сторону. Дождавшись, когда Кошко с Петром войдут внутрь, она спешно закрыла за ними дверь, учтиво взяла из их рук верхнюю одежду и повесила на позолочённую вешалку. Поклонившись, она засеменила в сторону кухни, готовить гостям традиционное угощенье – чай со сладостями.

Пётр, оказавшись в огромной прихожей, быстрым цепким взглядом осмотрелся. Слева от него располагалась большая ванная комната, за ней кухня и комната прислуги. В стене перед ним возвышались на удалении друг от друга три плотно закрытые двери, ведущие в большие комнаты, окна которых выходили на Литейный. Справа за приоткрытыми широкими двойными дверями располагалась огромная гостиная (голос хозяина квартиры раздался прежде оттуда). На полу лежал огромный ковёр, цены немыслимой. Стены прихожей были оклеены дорогими шёлковыми обоями золотистого цвета. С белого, окрашенного краской высокого потолка под две сажени, свисала большая хрустальная электрическая люстра с множеством лампочек.

В подобных дорогих квартирах он прежде бывал, работая по убийствам и грабежам купцов, но всякий раз поражался их масштабом и изыском. Такая квартира, расположенная в доме на Литейном, на пять или шесть комнат, стоила от 70 до 100 арендных рублей в месяц – от 850 до 1200 рублей в год 41 . Позволить себе такую квартиру могли единичные люди – зажиточные купцы или чиновники очень высокого ранга.

За двойными дверями послышались шаги приближающегося человека, и через мгновения перед ними предстал бывший иркутский губернатор собственной персоной.

Моллериус был пожилым мужчиной среднего роста, худощавой комплекции, с утончённым благородным лицом, на котором располагались коротко остриженная борода с проседью и лихие усы. Его волосы на голове, чёрные, с проседью, с залысиной, коротко остриженные, блестели влажной укладкой в строгую причёску. Одет он был в чёрные отглаженные брюки и начищенный сюртук. Под сюртуком сверкала белизной шёлковая рубашка, стоячий воротник которой был стянут чёрным галстуком-бабочкой. На ногах лакированные туфли. По внешнему виду было видно, что к приёму гостей он подготовился.

– Ваше превосходительство, надворный советник 42 Кошко Аркадий Францевич и губернский секретарь Суворов Пётр Васильевич имеют честь вас приветствовать! – громким голосом поздоровался Кошко.

– Моллериус Иван Петрович, – представился мужчина, приветственно кивнув головой.

Сыщики прошли в гостиную, куда их жестом руки пригласил губернатор.

Гостиная оказалась большой и просторной. Её убранство было богатым – ковёр на полу, позолоченная мебель, шёлковые светло-зелёные обои. По центру располагался большой обеденный стол с восемью стульями, на котором стояла плетёная корзина со сладостями – печеньем, пряниками, конфетами. Дальше, возле трёх больших окон, выходящих на Литейный, занавешенных белыми шёлковыми тюлями, вокруг столика из белого мрамора стояли три огромных дорогих кресла. В стене справа возле входа в гостиную располагалась дверь, ведущая, по-видимому, в кабинет, сейчас плотно закрытая. Судя по всему, окна кабинета выходили во внутренний двор доходного дома.

Моллериус указал рукой на кресла:

– Присаживайтесь.

Пётр вслед за Кошко прошёл в освещённую уличным светом часть гостиной и занял по велению того второе кресло, расположенное к окнам спинкой. Кресло, в которое опустился Моллериус, оказалось напротив них, лицом к центральному окну. Пётр отметил про себя тонкую смекалку начальника – они оба оказались в полутени, в то время как губернатор оказался освещён пасмурным дневным светом, достаточным для того, чтобы можно было наблюдать подвижность его мимики.

В гостиную вбежала горничная, несущая в руках медный самовар, из которого валил густой пар. Она поставила его на обеденный стол и торопливо разлила по трём чашкам ароматный дорогой китайский чай. Расставив фарфоровые чашки по журнальному столику, она отбежала к обеденному столу и через мгновения вернулась с корзинкой со сладостями, которую аккуратно поставила по центру. Повелеваясь требовательному взгляду губернатора, она убежала в прихожую, по пути плотно закрыв за собой обе двери.

Моллериус пригубил чай, аккуратно поставил горячую чашку на блюдце и, приподняв голову, поочерёдно посмотрел на своих гостей, всем своим видом показывая, что готов их слушать.

Кошко тихонько откашлялся и полез в свой огромный портфель, который принёс с собой (свой портфель Пётр поставил на пол возле своего кресла). Поковырявшись в бумагах, которых там оказалось великое множество, он аккуратно извлёк вчетверо сложенный лист дорогой жёлтой бумаги, уже знакомый Петру. Расправив лист, он положил его на столик перед губернатором. Моллериус сопровождал всё это действо внимательным взглядом. Своё письмо царю он сразу опознал.

– Зачем вы написали это Императору седьмого марта сего года? – соблюдая деликатную интонацию, спросил Кошко.