– Ты, Таисия, больше с кулаками, как я погляжу, дружбу водишь. Смотри, как бы они тебя на том сеновале за мельницу не сагитировали.

– Ты на что намекаешь, гад? – Миша, бросив так и не докрученную папиросу на землю, стал подниматься, но его тут же ухватили с двух сторон Валентина с Таисией. Он был намного моложе Фёдора, но оскорбление снести никак не мог.

Фёдор хотел было продолжить, но вовремя остановился. Вокруг него мигом образовалось кольцо парней из зажиточных семей. Они слышали весь разговор, и слова Рогозина отнесли и на свой счёт. Назревала драка. Вперёд вышел Илья Панов, ровесник Мишке и первый заводила потасовок в округе. Ни одна драка не обходилась без него. Плотный, невысокого роста, Илья с лёгкостью кидал тяжеленые мешки с зерном, а разгружая подводы, всегда носил сразу по два. К двадцати годам он умудрился растерять половину зубов и заиметь кличку Муромец.

– А ну, разойдись, братцы. Кто тут наших девок оскорбляет? – он обвёл глазами толпу и угрожающе двинулся на Фёдора, – ты, что ли, коммунар недоделанный?

Мишка стряхнул девок с рук и встал между Фёдором и Илюхой.

– Оставь его, Илья, не пачкай руки. А ты, скотина, проваливай отсюда, если разговаривать, нормально не научился.

Фёдор сжал кулаки, посмотрел на Мишу и шагнул проч. Перед ним расступились, дав пройти. Илья недовольно посмотрел на Дмитриева.

– Зря ты его пожалел. Смотри, он тебя жалеть не будет. Слышал, за что он агитирует? Прижать нас, а имущество отнять. Добрый ты, Мишка, как я погляжу.

– Может и так, – ответил Миша, снова доставая кисет, – да в тюрьму неохота. Этот краснобай сельсоветский припишет контрреволюционный выпад, и поедем мы с тобой куда-нибудь на Север лес валить. И это ещё в лучшем случае.

– Да бросьте вы свои разговоры разговаривать. Давайте, лучше спляшем, – встрял подвыпивший Петька Лобанов, – где Тимоха с гармонью? Давай Елецкого, что бы чертям тошно стало.

Но плясать кроме него никто не хотел, да и Тимоха куда-то ушёл вместе со своей гармошкой. Гулянка сама по себе стала потихоньку сходить на нет. Мишка пошёл провожать Валентину. Он сегодня был намерен поговорить с ней всерьёз, но с чего начать не знал. Готовился весь день, целую речь заучил, а сейчас и слова произнести не смог, как онемел. Все придуманные речи сейчас казались глупыми и неуместными. Как только прошли они церковь, Миша собрался с духом и, неожиданно даже для самого себя, выпалил, как выстрелил:

– Валентина, та замуж за меня пойдёшь?

Валя совсем не удивилась предложению ухажёра. Она дано уже ждала этого предложения и её порой даже злила нерешительность Миши. Но такого категоричного и неожиданного предложения она совсем не ожидала. Она снизу вверх посмотрела на высокого жениха.

– Слава богу, решился-таки. Не так как думалось, но все же высказался, – подумала она.

– Ну, если ты так настаиваешь, пойду.

– Жди в воскресенье сватов, – обрадовавшись, что Валентина согласилась, сказал Мишка и, не простившись, побежал домой.

– Вот так жених, а я как же? – растерялась невеста.

До дома было ещё далеко, а ночь стояла тёмная. Девушка усмехнулась и пошла домой одна, так и не поняв, отчего так спешно убежал жених.

5

Фёдор с неудачной гулянки прямым ходом направился в сельсовет. Злоба на Мишку Дмитриева понемногу стала проходить, и мысли его легли в новом направлении. Актив бедноты к тому времени должен был уже собраться.

– И черт меня дёрнул зайти на этот пятак. Ведь знал, что Валентина с Мишкой путается, а все равно попёрся, – думал он, – а Мишка хоть и сволочь кулацкая, а драку не дал начать. Накостыляли бы тебе, товарищ Рогозин по физиономии, наставили бы фонарей, что бы, не путал в темноте направления и не ходил, куда не надо. И какой бы ты был после этого агитатор? Никакой. Валентина, девка очень завлекательная, но опоздал я немного. Теперь поздно кулаками махать. Ну да, может оно и к лучшему. Сейчас про коммуну надо думать. Клим, пожалуй, что прав был. Рано я волну поднял, не готовы мы ещё к новой жизни. Нужно выждать другой момент, а то дров наломаем с этой коммуной.

С такими думами он вошёл в сельсовет. Там уже все были в сборе. На стульях и лавках, а то и просто на корточках сидели крестьяне из двух сел. Дым клубами плавал по помещению. Выступал как раз Новожилов. Стрельнув глазами на вошедшего Рогозина, Клим прервался, прокашлялся и снова продолжил свою речь:

– Как я и говорил, партия не для того нам власть доверила, что бы мы пятились к старой жизни и снова шли на поклон кулацкому элементу. Вот товарищ Рогозин призывает объединяться в коммуну, а я предлагаю обождать с этим делом.

– Тогда что ты предлагаешь? Ждать когда передохнем все? – раздался голос Николая Губина, такого же фронтовика, как и Фёдор, – ни в волости не шевелятся, ни мы родить не можем. И долго ли, ответь мне председатель, мы так выжидать будем?

– Поймите меня правильно. Я не за то, что бы сидеть и ждать. Я, товарищи, предлагаю пока, объединится дворами. Семьи по две – три. Тогда легче будет землю обработать. Объединения такие будут добровольные, как временная мера. Решайте, товарищи, – Клим сел.

Актив сначала молчал, обдумывая предложение председателя. Потом все враз заговорили, не обращая внимания, друг на друга, обращаясь при этом почему-то не к Новожилову, а к Фёдору.

– Это как так, у меня четверо мужиков, а у Пантелея, к примеру, двое. Выходит, что я его обрабатывать буду?

– Лошадей мало, а кормов, так ещё меньше. Скотина раньше нас копыта отбросит.

– Коммуну давай. Наобещали, а сами в кусты. Земли надавали, а чего с ней делать, не придумали. У меня дети зимой от голода пухнут, год-то снова неурожайный идет. У кого было, что в землю внести, ещё ничего, а у нас колос от колоса не докричится. Убирать и косы не надо, пробежал с решетом и порядок.