Фёдор от такой речи снова рассвирепел, но ничего больше не сказал, только встал и отошёл к окну, уставясь на церковь. Белокаменная красавица стояла монолитом посреди села и отсвечивала позолоченными куполами, словно дразня новую власть, не признавшую вековую религию Руси. Службы в ней уже давно не велись. Последний поп сбежал почти сразу после революции, а новых служителей так и не нашлось. Порядок в ней поддерживали несколько старушек, да бывший староста прихода. Иногда по большим праздникам удавалось привезти попа по найму. Тогда в церковь шли многие селяне, даже совсем не верующие. Фёдор накануне таких мероприятий проводил митинги с разъяснениями насчёт отсутствия бога и вредности религии, но его слова летели мимо толпы, совсем не осаждаясь ни в одной голове. Крестьяне внимательно слушали его, согласно кивая головами, а на следующий день дружно крестили лбы у алтаря, все так же кивая, только уже проповедям священников. Рогозин от бессилия только разводил руками. Его родная бабка и то шла святить просвиры, после чего внук переставал с ней разговаривать.

– Может ты в чем-то и прав, Клим Петрович, – задумчиво сказал Фёдор, – сходу вряд ли что дельное получится. Переделать человека не так-то просто. Это мы с тобой прошли войну и поняли что к чему, а людям объяснить не просто. Нужны примеры. Причём, положительные, без осечек. Иначе отвернутся. Раз и навсегда отвернутся. Вот тогда быть беде. Придётся силу применять, а это война. Только внутренняя. Если сейчас передышку дали, НЭП ввели, то потом ломка пойдёт, насилие. Поэтому сейчас и надо организовывать коммуну, что бы потом локти не кусать и за оружие не браться.

– Сам до такого дошёл, али подсказал кто? – спросил Клим.

– Человека встретил, он мне глаза и открыл. Объяснил текущий момент и его последствия, – Фёдор отошёл от окна и сел на стул.

– Видать шибко умный тот человек, много знает. Полностью с ним согласен, но убедительно прошу не торопиться. Ты сам сказал, что ошибок быть не должно. Так вот сейчас мы и ошибёмся. Коммуну не потянем, даже не мечтай и нечего заморачиваться. Остынь, очень прошу тебя. А для остуды почитай газеты. Коммуны, артели сплошь и рядом разваливаются, а если и тянут, то на последнем издохе. Ты этого хочешь?

Рогозин ничего не ответил. Достал кисет и, оторвав от лежащей на столе газеты уголок, начал сворачивать самокрутку. Желание идти обменивать палку на муку исчезло бесследно.

– Ну не хочешь читать, покури, может так тебя проймёт, – с досадой произнёс Клим, – только помни, портить момент не дам, так и знай. Ты меня знаешь.

4

Первые лучи солнца ещё только-только начинали ощупывать землю, пытаясь разогнать сумрак ночи, а у мельницы Дмитриева уже выстроилась очередь из хлебных телег. Ветер ещё с вечера дал задел махам обновлённой машины, и они с радостью и задором крутили многопудовые жернова, перемалывая свежее зерно в белую, мягкую муку. Дмитрий с сыном Мишкой внимательно следили за помолом, не допуская осечки в работе. Белые с ног до головы, но ужасно довольные, они степенно, без ненужной суеты работали. Дмитрию с лихвой хватило накопленных денег, что бы купить мельницу и отремонтировать её. Мечта его сбылась.

– Снова ночью в соседнее село шастал? – недовольно заметил Дмитрий сыну, – глаза как у окуня, спишь на ходу.

Мишка ничего не ответил, принимая очередной мешок с зерном. Отец ещё не знал, что вчера Валя дала согласие выйти за него замуж. Только Федька Рогозин чуть все дело не испортил. Он тоже присматривался к симпатичной Валентине и не давал ей прохода. Мишка вечером с друзьями как всегда пришли в Доброво на гулянку. Они поздоровались с местными парнями и отправились на пятак возле церкви, где с испокон века проходили посиделки молодёжи. Девки сидели толпой на лавочках и дружно щелкали семечки, разглядывая парней и обсуждая каждого из них.

– Смотри, Лёня, твой заявился, – зашептала на ухо Валентине соседка Тая. Подруги ее почему-то звали не Валей, а Лёней, – такую каланчу трудно не заметить. И чего ты в нем нашла. Длинный, тощий, курит как паровоз. Толи дело Федька Рогозин. Как картинка, только бедный уж больно. Как пришёл в одной гимнастёрке, так и ходит в ней.

– Ничего ты, Тайка не понимаешь, Миша умный. Он мне по разные страны рассказывает и конфетами угощает. С ним интересно, – зашептала в ответ Валентина, – а твой Федька только про мировую революцию трещит без умолку. Совсем на ней помешался. Ему на этой революции и жениться надо, а не к девушкам приставать. Все парни здесь, а его нет. Вот где он спрашивается? Опять в сельсовете пропаганду разводит. Надоел хуже собаки.

Не успела она договорить, как из-за угла церкви показался Рогозин. Он демонстративно прошёл, не здороваясь, мимо парней из Неглинки и подошёл к стайке девушек, среди которых сидела Валентина.

– Здорово, девчата, – громко поздоровался Фёдор.

– Помяни черта, а он тут как тут. Сейчас опять агитировать будет, – подумала Валя, посматривая на Мишу. Тот, видя, что Фёдор снова целится на Валентину, тоже направился к скамеечке. Он подошёл, ни слова не говоря, раздвинул девчат и уселся рядом с Валей, достал кисет, аккуратно настриженную бумагу и стал неторопливо скручивать папиросу. Девчата от такой невиданной смелости сначала опешили, а потом засмеялись.

– Молодец, Мишка, всем парням нос утёр, – не переставая смеяться, заявила Тая, оказавшись по другую сторону от подруги, – учись, Федя, как симпатии завоёвывать. Это тебе не агитацию проводить среди старушек.

– А причём тут старушки? – не понял Фёдор, – объясни.

– Да видела я давеча, как ты им про религию загибал. Может, и среди нас беседу проведёшь? – Тая ловко изобразила томление, – мы к беседам ох как неравнодушны, особо под луной и на сеновале.

Смех раздался с новой силой. Фёдор растерялся от такой откровенной тирады, но быстро взял себя в руки.