– Что за штука этот орден? Ежели на деньги перевести, сколько будет? – спрашивал у деда Михаила сват Евлампий, такой же древний и вдобавок глухой напрочь.

– Прозывается Егорий, а денег за него не дают, – ответил Михаил.

– Чего? Сколько дают? – приставил ладонь к уху, дед Евлампий.

– Ничего не дают, черт глухой! – заорал дед Михаил.

– Кого дерут? – не понимал Евлампий.

Михаил плюнул на пол в сердцах и, махнув рукой, отвернулся от бестолкового родственника. Он достал кисет и стал набивать трубку. Когда-то, будучи ещё молодым, Михаил во Владимире купил эту трубку на базаре и с тех пор не расставался с ней ни при каких обстоятельствах. За столом к тому времени гулянье шло своим чередом. Дмитрий не успевал отвечать на вопросы, рассказывая о своих похождениях. Он успел уже раз двадцать объяснить, за что получил орден из рук самого Кутузова.

– Митрий, а ты Наполеона видел? – хрустя солёным огурцом, спросил брат Пётр.

– Нет, Петя, не видел, не довелось, – уже изрядно хмельной Дмитрий налил в стаканы самогона, – в атаки он не ходил, его на карете возили. Говорили, маленький шибздик такой и злой, что твой пёс. Вот мы его обратно в будку и загнали. Давай выпьем братуха, что бы этих иноземцев больше не было на нашей земле.

Пётр выпил залпом полный стакан крепкого зелья, крякнул и снова смачно захрустел огурцом. Он был рад, что брат вернулся. Лишние руки никогда не помешают на селе. Летом он работал на земле, а на зиму уходил в город. Пётр был мастеровым человеком, работал плотником, столяром, при случае мог и печи класть. Его семья всегда была сыта, одета и обута. Помогал он и Настасье с отцом. Рядом с Петром сидела довольная Авдотья, жена его, женщина властная, но не злая. Мастерица петь, она на всех посиделках запевала первой. Её звонкий голос заражал своим задором. Стоило ей запеть, как песню вмиг подхватывало все застолье. Дед Михаил сильно любил слушать Дуняшу, как звали её в семье. Вот и сегодня он с восхищением слушал сноху, пытаясь подпевать и отстукивая по полу валенком.

– Молодец, Дуняша, всех за пояс заткнула, – неизменно говорил он после каждой песни.

Только поздно вечером успокоились в дому Журавлёвых. Гости разошлись, Настасья стала убираться, а Дмитрий с дедом вышли на крыльцо покурить перед сном.

– Как жить дальше думаешь, сынок? – дед набил трубку и блаженно затянулся крепким самосадом, – хозяйство-то наше обветшало. Если бы не Петька, по миру пошли бы с Настёной. Молодец, баба. Ты береги её. Такие жены попадаются одна на тысячу и то, не каждый раз. Егорка подрос, тоже хороший парень, не баловень. Я его кое-чему научил, тебе продолжать.

– Ничего, папаня. Я вернулся, теперь заживём потихоньку, а может и на всю катушку, – спокойно ответил Дмитрий.

– Это как же? Вспахать мы, конечно, вспахали, да только не выросло там сегодня почти ничего. Лето сухое, семян едва хватило. То, что уберём, хватит только с долгами рассчитаться, а может и не хватит. Последнюю лошадь продавать придётся. Только и надежды что на корову, да на свиней. Настасья днём и ночью пластается. То в огороде, то со скотиной. Я-то плохой помощник, больше нахлебник, чем помощник.

Дмитрий хитро улыбнулся и вытащил из кармана мешочек, перетянутый тонкой верёвочкой. Он развязал узелки и высыпал на ладонь горсть монет.

– Проживём, папаня. Не хуже других жить будем.

– Эхма, да с таким капиталом и подняться можно. Ну, теперь, точно не пропадём.

Наутро, выйдя во двор, Дмитрий обошёл хозяйство. Покосившаяся избёнка, крытый соломой двор с мычащей коровой, старенькой лошадью и парой свиней, вот и все, что у них было. Из хлева с полным ведром молока вышла Настя.

– Что так рано поднялся, служивый. Отдохнул бы.

– Некогда, Настя, отдыхать. Я вот всю дорогу думал, каким увижу свой дом, живы ли вы, здоровы ли. А увидел и от сердца отлегло. Как говорят, были бы кости, а мясо нарастёт. Я этими самыми костьми лягу, а из нужды вас вытащу. Вот увидишь, так ли ещё заживём.

Дмитрий обнял жену и крепко поцеловал её в губы. Настя выронила ведро, обхватила мужа и прижалась к нему крепким горячим телом. Он подхватил её на руки и ринулся во двор. Они упали на сваленное в углу сено, и уже ничто не могло удержать Дмитрия. Вскоре усталые и довольные, они лежали на сене и смотрели на голубое небо, светившееся в прорехах соломенной крыши. Настя застегнула кофту и счастливо засмеялась.

– Ну и неуёмный же ты, Митя. Видать сильно наскучался на чужбине до бабьей ласки.

Дмитрий только улыбался и молча думал о чем-то, о своём. Настя встала и, подняв пустое ведро, ушла в избу. Во двор зашёл Егор. Увидев лежащего отца, он хотел выйти, но Дмитрий резко встал и подошёл к нему.

– Вот что, сынок. Завтра в город пойдём. Лошадь надо будет купить вторую, наша совсем уже на одра походить стала, да и ещё кое- чего прикупим. Будем подниматься, что бы жить достойно и не кланяться никому. Нужно что бы самим хватало и потомкам нашим, что бы осталось. Вот так-то, сынок.

2

Прошло больше ста лет с той поры, как вернулся домой георгиевский кавалер, участник войны 1812 года Дмитрий Журавлев. Он сдержал своё слово, данное жене. Вывел из нужды семью, дал хороший задел не будущее. Настя родила ему потом ещё троих детей, продолживших династию Журавлёвых. Давным-давно нет его среди живых, а память о нем осталась в сердцах его потомков. На селе семью его называли не иначе, как Дмитриевы, по имени героя, а Журавлёвыми они только в документах значились. Путаница была неимоверная. Такая неопределённость порядком надоела одному из его потомков, тоже Дмитрию и решил он сменить фамилию. Подал куда надо документы, заплатил и стал Дмитриевым. На селе его считали справным хозяином, крепким и надёжным. Семья занималась выделкой кож, обжигала кирпичи, работала в поле, сеяла зерновые. Всегда и везде у них был полный порядок. Земли хватало, большую часть арендовали у тех, кто не мог её обрабатывать. Работы было невпроворот, только успевай поворачиваться. Дмитрий Николаевич вёл дела так, что бы все было с запасом. Если сеяли, то обязательно и на продажу и на семена, а кладки кирпичей всегда стояли возле печи в огороде. Даже кожи и те готовили впрок, не успевая продавать. Именно этому он и четверых своих сыновей учил. Односельчане его уважали и кроме как по имени отчеству не называли.