Но отлаженная годами жизнь вдруг резко изменилась. Привычные устои канули в прошлое. Казалось, что мир перевернулся с ног на голову. Свершилась революция. Сначала скинули царя, а следом за ним и временное правительство. Настали смутные ненадёжные времена. Началась гражданская война. Неглинку она обошла стороной, знали о ней только по слухам. В том, что творилось в стране, судили тоже по слухам, мало что, понимая в текущем моменте и поэтому, не зная, что делать, как себя вести в такой обстановке. На селе вместо старосты стали главенствовать сельсоветы, в которых днем и ночью заседала беднота. Они и решали все вопросы, в большинстве которых тоже многое недопонимали. Однако это была новая власть, советская. Другой, во всяком случае, не намечалось. Разворачивалась борьба внутри села. Борьба бедных с богатыми. Появилось новое, незнакомое определение – кулак. Крестьянам приходилось приспосабливаться, менять планы, не зная, что будет завтра и будет ли оно вообще.

Дмитриев старший из всех сил старался не обращать внимания на перемены, какими бы они ни были. Пока ему это удавалось, и он со временем успокоился. Дмитрий Николаевич продолжал своё ремесло. При этом исправно платил налоги, с властью не конфликтовал.

– Вот, Дуняша, заменили мы свою фамилию, но никто и не заметил обновления, как и не было Журавлёвых на селе, – пожаловался он как-то жене своей, Авдотье,– теперь мы Дмитриевы. Это у нас из рода в род идёт. Я Дмитрий, ты Дмитриевна. Сын у нас Дмитрий. Сам бог велел и фамилию соответствующую иметь.

– Может ты и прав, – согласилась Авдотья, – все равно нас Дмитриевыми все звали. А по мне, хоть и Журавлёвыми, лишь бы достаток был. На селе, Митя, опять перемены. Ты слышал, что народ давеча баял? Коммуны, что создают беспортошные, везде незаконными признают. Какую-то НЭПу вводят. Это что бы, значит, торговлю снова открывали. Видать голод мозги вправил кому надо. Неужто старое время ворачивается?

– Слышал я про этот НЭП. Это политика такая новая, для порядочных хозяев придумана. Стало быть, для нас, – стал пояснять Дмитрий, – а про мозги ты правильно говоришь. Куда они денутся без нас, кто их кормить-то будет, как не мы? Я вот что думаю, Дуня. Надо и нам укрепляться. Земля это хорошо, кирпичи, кожи тоже деньгу дают, а вот мельницу бы ещё купить, тогда и вовсе замечательно было бы. Ух и развернулся бы я тогда, только держись.

Разговор этот проходил в избе за обедом, где кроме Дмитрия и Авдотьи стучали ложками ещё двое неженатых сыновей, Миша и Дима. Двое старших Семён и Пётр уже имели свои семьи и жили отдельно.

– Ты, папаня, не торопился бы, – по-взрослому попытался посоветовать Мишка, – ненадёжно все это. Как бы не отняли все, как в восемнадцатом.

– Цить, у меня, – разозлился отец, – мал ещё, советы раздавать. Начитался своих книжек, так думаешь, умнее всех стал? Я, может об этой мельнице всю жизнь мечтал. Во сне её вижу, как она крыльями машет. Власть не дура, она поняла свои ошибки. Нельзя на селе без нас, трудовиков. С лентяями каши не сваришь. Они только глотки драть горазды, а как работать, так их нету. Надели кожанки, навешали красных тряпочек и думают, что им манна небесная с неба повалится, только успевай рты, растеплят. Размечтались. Как были голодранцами, так ими и останутся. Награбить, это ума не надо, а ты попробуй, сперва заработай, а потом кричи о равенстве и братстве.

Мишка замолчал, уставясь в стол. Он знал крутой нрав отца, спорить с ним было бесполезно. Если что надумает сделать, расшибётся, а сделает по-своему. Вот и сейчас, сказал про мельницу, значит, обязательно купит. Семён всегда молчал, опасаясь гнева родителя, но было видно, что он тоже не разделял его идеи с покупкой мельницы. Обед закончился в напряжённой тишине. Первым не выдержал отец.

– Сукины дети, всю обедню испортили, – Дмитрий бросил ложку на стол и поднялся, – будет так, как я скажу.

– Мы, папаня, ничего не имеем супротив твоей идеи, – спокойно произнёс Мишка, – только когда по миру все вместе пойдём, тогда вспомнишь мои слова.

– Выйди вон! – закричал отец, стукнув кулаком по столу.

Мишка вскочил и пулей вылетел из избы, больно стукнувшись о низкий дверной проем. Парень был ростом под два метра. Следом за ним выскочил и Семён. Они зашли в огород и сели на скамеечку под яблоней. Мишка потирал ушибленный лоб.

– Зря ты, Мишка с папаней споришь, – Семён достал кисет, – знаешь, что он все равно сделает по-своему. Только разозлил его и больше ничего. На, закури, лучше.

– Да пойми ты, Семка, ненадёжно это все, – Мишка оторвал кусок газеты и стал сворачивать самокрутку, – сейчас голод в стране, с ним справится надо. Вот власть и придумала НЭП. Хитро задумано, ничего не скажешь. Экономику поднимут за счёт единоличников, а потом снова всех сравняют. Только тех, у кого нет ни пса, им терять нечего, а вот нас не только с ними сравняют, но и совсем сотрут в порошок. Понимать надо. Зазря только пупы надрывать будем. Придёт какой-нибудь уполномоченный и погонит пинками в Сибирь, и это ещё в лучшем случае. Время неспокойное, смутное. Верить никому нельзя, даже советской власти.

– Может ты и прав, – согласился Семён, – да только папаню все равно не переспоришь, он про эту мельницу все уши прожужжал. Тоже мне, мельник нашёлся. Ты гулять пойдёшь сегодня?

– Пойду, теперь есть чем посветить в темноте, – засмеялся Миша, потирая шишку на лбу,– только тебя с собой не возьму, мне и без тебя есть с кем время проводить.

А в избе в это время сидел Дмитрий и доказывал жене, что мельница нужна именно сейчас, пока есть возможность её купить. Авдотья вначале терпеливо слушала его и согласно кивала головой, пока ей вся эта кутерьма не надоела. Она встала и, взяв в руки ведро, заявила: