Некр стремился к пирамиде, его тянуло к ней. Он раздумывал, как лучше добраться, ведь на пути поджидали ловушки. Не надумав, решил, что не станет прятаться, словно вор, отправится среди белого дня. Одинокий путник на пустынном плато виден хорошо: удастся как убить (но вряд ли он не выживет), так и отменить охранные заклятия. Заодно и поймет, относится ли к нему старый друг как к врагу или нет.

Приглашение его опередило.

«Ловушка, — предрек Вир. — Он копит могущество и пытается вызнать наши секреты. Ты для этого подходишь лучше прочих. Пусть знаешь немного, но быстро учишься, к тому же слишком мало времени прошло после Перехода. Ты вполне можешь согласиться служить ему».

И был послан в Бездну.

— Не одобряешь? — выдернул его из размышлений низкий глубокий голос, прикоснувшийся к слуху подобно меху — к коже.

Некр моргнул, обозрел ковры с длинным ворсом, укрывавшие кварцевые и малахитовые полы с рисунком, прятать который — преступление. Высокий потолок над головой, покрытый бирюзой, лазоревой росписью; светильник из червонного золота на полусотню свеч, наверное, не зажигаемых никогда. Зачем, если хозяин начал постигать чужую силу? Создать светляк — легко. Рыцари для этого пользовались природным даром, а подобные Некру вызывали светящихся существ из Нави. Много умения для подобного не требовалось.

— Ты совершенно не изменился с тех пор, как видел в последний раз, — заметил Некр. Не хватало легкой пропыленности одежды, слишком много украшений, тщательно промасленные и оттого неестественно блестящие волосы, избыток краски на лице. И все какое-то твердое, незыблемое, не являйся Некр собой, сказал бы неживое, но кому как не ему знать, сколь полон и переменчив мир, лежащий по ту сторону Рубежа.

— И все же?

Некр повел плечом и удобнее устроился в бамбуковом кресле. Такой произрастал далековато отсюда: в месте слияния двух рек, почитаемых местными обитателями божественными змеями, сплетающимися в любовном экстазе и дающими жизнь всему вокруг. Красивая легенда. И Некр не видел в таких божествах ничего плохого. В отличие от собеседника, стремящегося насадить вокруг веру в единого бога и для начала стать проводником его воли, а затем и им самим.

— Отчего же не одобряю? — вопросом на вопрос ответил он. — Золото — символ смерти, а его в твоей пирамиде более, чем достаточно.

На прямо поставленный вопрос не ответил, но вовсе не потому, что не пожелал, просто пока сам не разобрался, а лукавить не хотел в память о старой дружбе.

— А вот твой учитель прямо назвал подобную роскошь излишней.

— У Вира свои представления о правильном, у меня — свои, — проронил Некр. Наверное, со стороны подобные слова звучали неуважением, но не для стражей Рубежа. Для них истинным проявлением неумности являлось полное подчинение воле и перенимание точки зрения учителя без сомнений и противоречий. — К тому же, ты ведь знаешь: я не упрекаю друзей.

— Не упрекал, — согласился собеседник. — Как, кстати, снова ощущать себя молодым?

Некр не без удовольствия расправил плечи, с наслаждением потянувшись.

— Неплохо, насколько могу судить, — оценив, произнес собеседник. — Мне, правда, сравнивать не с чем.

— В последние полгода перед смертью у меня болели ноги, — произнес Некр с тенью сожаления в голосе.

— Да какая разница?! Ты жив и молод! — неожиданно резко выкрикнул собеседник, но тотчас осекся, приложил руку к груди, учтиво склонив голову. — Прошу извинить сей тон, друг мой. Я все еще не могу отойти от потрясения. Ты жив и… мертв?

— Ничего, — показательно не обращая внимания на вспышку гнева, но запоминая, ответил Некр. — Я жив.

«Смерти вообще нет. Но есть Владыня и другие правители Нави, — мог бы добавить он, но не стал. — И есть бесконечный круг жизни. Переход и Рубеж. Вечное движение. Уроборос».

— Ты должен понять меня, — одними уголками губ улыбнулся собеседник и повторил, будто до Некра не дошло с первого раза: — Сейчас я испытываю настоящее потрясение.

Наверняка лукавил: потрясение он мог испытывать, но точно не сейчас. Возможно, узнав о существовании Некра в качестве хранителя Рубежа.

— Все эти мысли о старости и смерти… — он поморщился.

— Неизбежны и естественны, — подсказал Некр слова, кажущиеся ему наиболее подходящими. — Явь материальна, потому мы существуем в ней телесно, а в Нави этого не нужно. Души же неизменны.

— Но когда рождаются, не помнят ничего!

— Они приходят в этот мир ради нового опыта, — Некр пожал плечом, — и кое-что помнят все равно.

Собеседник сощурился.

— Может быть, — согласился он. — Только я бы не хотел забывать себя. Я, знаешь ли, достаточно развился!

— Скорее, закостенел, — возразил Некр.

— А сам-то… Старая развалина с юным лицом! Хотел бы я знать, как ты вымолил вечную жизнь и молодость.

«Посвятил большую часть человеческой жизни ожиданию Перехода, обучению и бесконечным сомнениям в правильности избранного пути», — мог бы ответить Некр, но вряд ли был бы понят правильно.

— Я вернулся вовсе не потому, что держался за свое существование здесь и уж точно не из-за боязни родиться вновь, — произнес он вместо этого.

— Ох уж эта жертвенность и разговоры о долгах, — скривился собеседник.