— Ты стал верить в подобную глупость?.. — удивился Некр.

— Не всем же быть как ты, меняя собственную судьбу по сто раз на дню и все равно становясь тем, кем стремился изначально.

Некр вскинул бровь, не понимая. Лишь спустя четыре удара сердца смутно припомнил очень давний разговор на руинах капища, оставшегося от невесть кого, ушедшего с тех мест, поросших непроходимыми джунглями. Собеседник тогда сказал, что древние поклонялись смерти и наверняка приносили жертвы. Некра почему-то предположение сильно задело. Он прогулялся по руинам, ни слова не разобрал в вязи чужой письменности, но насмотрелся на фрески. Вернулся и сказал, что здесь лечили, а не убивали.

«Еще хуже, — сказал тогда собеседник. — Значит, шли против высшей воли, карающей людей. Хорошо, что выродились. Это очень нехорошая идея: умалять страх людей перед смертью».

Они тогда сильно повздорили и Некр в сердцах заявил, что, если когда-нибудь и поверит в богов, то точно не в жаждущих храмов и поклонений. Надо же… он сам забыл об этом, а собеседник помнил спустя столько лет.

— И что же тебе нагадали?

— Предрекли! Предупредили! — воскликнул он. — Тот, кто явится темными дорогами из моего прошлого, сумеет… единственный!.. помешать моему величию. Ты последний остался, я даже собственных потомков уничтожил как носителей одной со мной крови, а значит, и частицы предков — тех, кто жили до меня.

— А ты, оказывается, мразь… — обронил Некр.

— Рассказывай про Переход! Знания не бывают лишними. Хоть послушаю.

Некр собирался воспротивиться, однако светлый прямой взгляд не позволил этого. Сознание поплыло, сменившись знакомыми образами, и Некр отправился за ними, как сновидец по тропе Долины грез: все дальше и дальше, почти забыв, где находится, вновь переживая увиденное когда-то.

Пустыня буйно цвела, как случается даже не всякий год, а когда ветры и течения движутся вспять, принося холод туда, где положено быть зною. Иногда поворот затягивался на десятилетия и мог заставить племена сняться с насиженных мест или погибнуть великие цивилизации.

— Не всегда так.

Вир стоял рядом, всматриваясь в горизонт — мальчишка в сравнении с седовласым мужем, а на самом деле дряхлым старцем, вероятно, давно осыпавшимся пылью и испустившим последний вздох, если бы не чудодейственные снадобья, притирания и зелья. Некр иной раз задумывался о том, что его должно бы сильно уязвлять его положение. По всем понятиям людей именно ему следовало зваться учителем, никак не учеником.

Впрочем, ему и раньше были безразличны каноны и скрепы, проросшие в людское сознание ядовитым плющом и отравляющие его с младенчества до последнего дня. За невероятно длинный человеческий век он видел слишком многое и одновременно с этим невыносимо мало. Сегодня он, наверное, впервые по-настоящему понял, насколько коротка жизнь. Даже у него — насыщенная событиями, коих многим хватило бы на несколько десятков.

— Иногда людей гонит с одних мест и заставляет завоевывать другие вовсе не переменчивость погоды. Культ какого-нибудь нового божка требует нести его другим, не всегда желающим склоняться перед невесть кем, а уж ломать свой жизненный уклад — тем паче.

Воздух наполняли сотни ароматов, кружащих голову, Некр пил их, словно молодое вино. Вечер был невероятно упоителен: самый прекрасный за… наверное, вечность.

— И отчего мне кажется, будто речь пойдет вовсе не о жестоких правителях и жрецах, учитель? — съязвил он. — Так себе тема для столь упоительного заката, тебе не кажется?

— А приходится. Или прикажешь услаждать твой слух песнями? — Вир улыбнулся. — — О хранителях знаний. О ком же еще мне вести свои речи? Пусть я уже рассказывал о них, а именно сейчас стоит повторить.

Некр вопросительно приподнял бровь:

— И к чему же ты клонишь?

— К тому, что ты всегда был воином. Ты вернешься, если будет, кого защищать. А главное — от кого.

— Хм…

— Слишком уж ты доволен, я бы даже сказал… благостен.

Некр поморщился. Слово «благостность» прочно связывалось у него голове с такими как «идолы», «поклонение», «храмы», «молельни», «алтари» и прочими не слишком приятными словами и вещами. Некр предпочитал держаться в стороне от всей этой дряни, отнюдь не сплачивающей, а наоборот, разъединяющей людей, а затем сталкивающей лбами, да так, что летят искры.

— Оставь, прошу. Все это неважно. Шелуха на душах людских.

— Идеи правят в явном мире, — наставительно заметил Вир.

— У меня впереди такое, ради чего не жаль жизни! — упрекнул Некр, которому точно не хотелось говорить о наползающей на мир грязи.

— Несомненно, — согласился Вир. — Не покривлю душой, сказав, что жил ты именно ради этого мига: шага в вечность, Перехода. Однако я хочу тешить себя надеждой встать с тобой плечом к плечу.

— Или спина к спине.

— Это уж как получится.

— Посмотрим, — обронил Некр, вглядываясь вперед.

Золоченая колесница коснулась виднокрая, следовало поспешить, если он намеревался заскочить на подножку, ухватить поводья, промчать лабиринтом мира, лежащего по ту сторону Яви. Мгновение или вечность назад Некр переживал инициацию, как все юноши высоких родов, готовящиеся стать мужчинами, и едва не умер. Жрец, впрочем, утверждал будто, наоборот, родился. Будь у Некра выбор, он испытания не проходил бы, как никогда не заходил в храмы дабы преклонить колени и не чтил многочисленных божеств, встреченных на пути, предпочитая верить лишь в себя. Сколько жрецов он видел, кто только не пел ему в уши, отравляя ядом лжи о божественной воле, и не звал братом. Для Некра главенствовала только его воля и так будет всегда. Даже там — за горизонтом!