– Еще, еще хочу, милый.

А мне не трудно, переворачиваю ее на спину, и сверху давай ее парить, а потом на бок - и сбоку наяриваю, а потом снизу - и вверх, и вверх, как под Сталинградом.

Глотну кваску по дороге, на нее плесну полкружечки, чтобы дышала и не перегревалась, и - дальше поехали, да вдоль по Питерской, по Ямской-Тверской, и в дамки. Тут тебе и массаж, и сауна, и Бетховен с Моцартом, и сам товарищ Иван Севастьянович Бах, а напоследок - Чайковского стаканчик, без сахара, с сухариком.

Тут я, естественно, вспомнил про ужин. Ужина-то не было! Изо всех сил начинаю стучать в стальную дверь. Вскоре приходит боцман, открывает, улыбается и сладостно так говорит:

– Извините, товарищ Подвойский, ошибочка вышла, все мы сейчас исправим в лучшем виде!
– и вручает мне снова паспорт этого Жданова.

– Но я же Выхин.

– Это ничего-с, тем более-с, - сгибается он в угодливой позе, у нас в порту даже рядом стоит корабль, называется "Маршал Выхин". Выходите, ваше благородие, сейчас с вами встретится наш капитан, и все это дело уладит в нашем корабельном ресторане в отдельном кабинете, милости просим, стол уже накрыт, с супругой изволите отужинать?

"Кого он имеет в виду?" - лихорадочно соображал я.
– "Может, возьму Полину?"

– Сейчас вот только кальсоны переодену, и приду.

Боцман тут же растворился в полумраке коридора, а я направился на свой этаж за штанами. В конце концов, кому-то из этих девиц я что-то должен, с Оксаной уже частично расплатился, значит, пусть теперь будет Полина.

Рывком отодвинув дверь своей каюты, я шагнул вперед и остолбенел. Передо мною было чудное сонное царство: две моих новых подружки, обнаженные, раскинулись на нижних полках в самых живописных позах и спали.

Кажется, во всей русской литературе таких ситуаций еще не было!

Вот проблема! Здесь вам и роль партии, и роль народа, и влияние Герцена на Дерибасова, и взгляд Гоголя на Ахматову, и встреча Достоевского с Натальей Андреевной, и плач Ярославны на стене Путивля, и Мать тебе Горького, и Святой Отец, и Облако без штанов, и Котлован, и Темные аллеи, и Онегин с Печориным, и так далее, и тому подобное.

Возьмем к примеру, нашего любимого, народного товарища Пушкина. Входит он, предположим, туда вместо меня, и что же? Стал бы стихи читать? Или Блок, Александр Александрович, вспомнил бы про Незнакомку? Ну Лермонтов, ясное дело, вскочил бы на стул и принялся бы про Бородинскую битву загибать. Особенно красивое место - "Забил заряд я в пушку туго"...Что, интересно, он тут имел в виду? Ясное дело, речь здесь идет не о России в целом, а только об отдельной ее части, но какой именно?
– Вот вопрос! Вот архиважнейшая задача!

И так кого не возьми. Ну хоть Роберт Рождественский с Расулом Гамзатовым, вошли так двое, под ручку, после обеда с рюмочкой водочки и хрустящими огурчиками, после душевных разговоров о литературе больших, средних, очень средних, и малых народов, вошли, значит, а перед ними - две таких голеньких, одна на животе, другая на спине, с закрытыми глазами, что бы сказали?
– И Ленин Великий нам путь озарил!

Я остановился в нерешительности. Когда смотришь со спины, лица не видно. Это очень важно, часто ведь как бывает - со спины кажется - просто прелесть, а как обернется - уродина. Поэтому можно предполагать, глядя сзади, что перед тобою - английская королева, и - вперед, через Ла-Манш, с подвесками прямо в Букингемский дворец, в его глубокую и тайную дверь, в его последнюю спальню, в дальнюю келью, в высокую башню, в черную темницу. Кроме того, если, скажем, одну ногу она поднимает вверх и сгибает в колене, то дворец как бы приподымается, становится больше, бедро - круглее, а вход в замок короля чуть пошире, чем если ноги просто вытянуть вместе. Зато так не видно груди.

Ее можно почувствовать только руками, правда, вся ее тяжесть с шершавыми окончаниями попадает прямо в ладонь и заполняет ее целиком, будто в руке персик, горсть вязкой сметаны, или целлофановый пакет с водой. Все это прекрасно понимают наши союзники по борьбе - живописцы. Спорим, что обнаженных женщин, изображенных сзади или чуть-чуть сбоку, раза в два больше, чем "передовых"! Да и вообще, всем известно, что главное в девушке - это попа. Из нее должно выходить все остальное, и распространяться вверх и вниз, не забывая, однако, про исходный пункт.

Поэтому, когда я смотрел на "заднюю", первая тоже повернулась ко мне спиной, сладко вытянулась и призывно покрутила попочкой. Когда я снова взглянул на нее минут через пять, движения не прекратились, что было очень важно для нашего романа. Время близилось к ночи, а я так и не знал, кто передо мной - английская королева или китайская принцесса, или они были одновременно, и мы все еще не знали, что всего через несколько часов наш корабль пойдет ко дну.

Священник Босх лег на койку, подложил под голову ладони, закрыл глаза и погрузился в размышления. Плавание продолжалось уже второй день, и совсем скоро он сможет, наконец, прикоснуться губами к Святым местам Земли Обетованной. В дороге Босх принял очистительный обет, и питался только водой и маленькими солеными сухариками из бородинского хлеба, которые он сушил сам долгими зимними вечерами у себя дома в духовке. И сейчас перед ним на столике стоял стакан с водой, Библия и несколько желанных кусков хлеба. Но он удерживал себя и старался думать о высоком.

В коридор он почти не выходил, и связь с миром поддерживал только через зеленый иллюминатор, в котором сейчас серые тяжелые волны налезали одна на другую, как будто им было тесно. Вдруг он стал думать о Ное, который, вероятно, плавал в этих же местах. Мысли о Земле Обетованной путались с описанием потопа, с воспоминаниями о пути к желанным местам и о других путешествиях, которые случались в его жизни.

17 И продолжалось на земле наводнение сорок дней, и умножилась вода, и подняла ковчег, и он возвысился над землею. ...Поезд долго шел через красный карельский лес с большими камнями и болотами, пахнущими дурманом багульника. На задней площадке последнего вагона стоял Босх и следил за изгибами рельсов. Вверх, вниз, вправо, влево. Когда мимо пролетали низины, Босх радовался синему туману, застывшему комками ваты на уровне пояса. Остановка на две минуты. Неожиданная тишина, крик птицы и зуд комаров. Среди прошлого, позапрошлого, древнего века. Также было ведь и раньше. Дорога, конечно, была другая. Странно, что после такой скорости можно вдруг врезаться в другой мир. За горкой нарастал грохот встречного состава.