– Но мы все равно в Гнесинке...

Рабигуль снова взяла Алика под руку, и они пошли дальше. Теперь говорить стало легче: можно было не смотреть друг на друга.

– Мы там готовимся, репетируем, - объясняла Рабигуль.
– Но ты можешь зайти вечером.

– Да? А когда?
– торопливо спросил Алик. Рука его дрогнула.

– Часов в восемь. Мы уже будем дома.

"Мы"... Это он сразу усвоил... Ну и что? Да пусть в этой маленькой комнатке соберется хоть вся Гнесинка! Лишь бы там была Рабигуль. Сто раз он бывал уже в арбатском их тупичке, но впервые придет не поднести рыцарски виолончель, не проводить на занятия, а вот именно в гости!

***

– Слышь, Кир, дай бабочку!
– вечером позвонил Кириллу.

– Ого!
– одобрительно заметил Кирилл.
– Это уже кое-что... Дела продвигаются?

Да как он смеет так говорить? Дела... Придумал тоже!

– Так дашь или нет?
– сухо спросил Алик, и Кирилл понял, что вторгается на запретную территорию.

– Какой разговор!
– с жаром воскликнул он.
– Где встретимся?

– На "Октябрьской".

В глубине длинного вестибюля, у подсвеченных сиренево-синим ажурных ворот Кирилл передал другу эту милую замену галстука, ободряюще хлопнул Алика по спине, сказал на всякий случай: "Не дрейфь!" - и растворился в толпе.

Но Алик и не думал дрейфить. Он был так счастлив, так горд собой, он так спешил к своей Рабигуль, что даже о цветах или там о шампанском забыл.

Вспомнил, когда позвонил и ему открыли. Как-то сразу почувствовал, что ничего - ни торта, ни цветов, ни конфет, дурак, не принес. "Она подумает, что я жадный!" Эта ужасная мысль залила его горячей волной, и он готов был бежать назад, к метро, где цветы продавались и в поздний час. Но Рабигуль уже протягивала ему руку.

– Заходи, заходи. А Маша у Тани.

Маша действительно убежала к Тане, несмотря на все старания Рабигуль ее удержать.

– Нет, нет и нет, - твердо сказала она.
– Ты разве не видишь, что он влюблен? Хочешь, чтоб возненавидел меня? Что я здесь буду делать?

– Маша, прошу, - Рабигуль умоляюще прижала руки к груди, - я не знаю, о чем говорить...

– Значит, слушай, - кинула на прощание дельный совет жестокая Маша. Пусть говорит он. Мужчины любят, когда их слушают.

И она убежала, оставив Рабигуль одну.

3

Его друзья умерли бы со смеху, если б Алик им рассказал, как прошло его первое свидание с Рабигуль - вечером, наедине, в тихом, отъединенном от прочих домике, где ни папы-мамы за стенкой, ни даже соседки какой-нибудь, куда никто не должен был неожиданно возвернуться, и кровать у стены, а напротив диван так притягивали взор, что и не оторваться.

Но на диван, не говоря уже о кровати, они так и не перешли. Весь вечер просидели за столом напротив друг друга. Рабигуль вежливо поила его чаем из тонких фарфоровых чашек, и они разговаривали.

С чуткостью влюбленного Алик сразу угадал, что она.., нет, не боится, конечно, но насторожена, и все силы бросил на то, чтобы настороженность эту преодолеть, убрать. Он ничего ей такого не скажет, не сделает ни единого рискованного движения, он и пальцем ее не коснется, пока она сама того не пожелает.

Он так даже не думал, он так чувствовал - глубоко, в душе, на уровне, наверное, инстинкта. Еще месяц назад ему и в голову не пришло бы, что так страстно, безудержно он захочет жениться, да еще на девушке, к которой не прикоснулся. А ведь был Алик мужчиной, знал женщин - так, иногда, от случая к случаю, но знал. Что же теперь с ним случилось? Маленькая, очень теплая комната, и накрыт к чаю стол. Он сидит за этим столом, а против него Рабигуль. И он тонет, тонет в загадочных темных глазах, и ничего ему, кажется, больше не нужно. Сидеть бы да слушать, смотреть на нее и надеяться, замерев, что так будет вечно.

– Когда-нибудь будет у меня настоящий инструмент, с именем, - мечтала вслух Рабигуль.
– У виолончели такой глубокий, искренний голос, а когда инструмент настоящий...

Алик заставил себя вслушаться.

– Тяжело, наверное, играть на виолончели?
– придумал он подходящий вопрос.

Рабигуль застенчиво улыбнулась, строгие глаза потеплели.

– Это такое счастье... Она так поет... Как сопрано... Мы с Машей все спорим. Конечно, скрипка - царица музыки, кто скажет "нет"? Но низкий голос виолончели меня, например, завораживает, чарует...

Как она говорит! Ну от кого еще он мог бы услышать такое слово: "чарует"?

– А как это все получается?
– Алику становилось по-настоящему интересно.
– Ведь у виолончели всего четыре струны.

– Ну и что - четыре?

Рабигуль живо встала, подошла к стене," где стоял, к ней прислоненный, огромный черный футляр, взяла его, положила на диван и раскрыла. Вытащила свое сокровище, стала показывать, объяснять. Алик подошел к дивану, склонился вместе с Рабигуль над инструментом, и у него закружилась от волнения голова: от ее волос пахнуло чем-то легким, едва уловимым - то ли сиренью, то ли просто свежестью.