Важно, что коммунистические идеологи всегда смотрели на примат производителя, на навязывание потребителю продукции как едва ли на основное преимущество социализма, ради кото­рого и должна была совершиться революция. Революция спас­ла, по их мнению, общество от перепроизводства. «Никем не потребляемый выпуск машин и механизмов (это фикция, ибо на Западе уже давно почти не работают на склад, а запускают в производство изделия лишь по получении на них заказа — М. А.) приводит к накоплению никому не нужных вещей и является бесполезной потерей для общества как целого, — го­ворит главный редактор Правды Виктор Афанасьев. — С на­растанием объема производства и совершенствования техно­логического оборудования, наступает момент, когда этот вид потерь начинает лимитировать рост возможностей общества».

Афанасьев утверждает, что «социалистическая революция плановой экономики» прекращает «все виды бесполезного труда». Допустим на минуту, что это верно. Но из бесполезного она делает его вредным! Ибо если что-то не используется в

промышленности, это полбеды. Но если кому-то насильно на­вязывается то, что заведомо ненужно, это начинает приносить гигантский вред. Единственный путь ликвидации перепро­изводства, — утверждают коммунистические идеологи, — это революция! Здесь — то мы и подходим к глубинным корням экономического учения марксизма как идеологии фетишизма производительных сил.

Именно этим объясняется также и тяга к массовому про­изводству в ущерб мелкосерийному и индивидуальному. В самом деле такое производство вносит в экономику большую определенность. Как только создается завод массового произ­водства, его продукцию легко распределить на несколько лет вперед в условиях централизованного хозяйства. По существу же, она просто навязывается потребителю. Мелкосерийное производство вообще-то призвано удовлетворять индивидуаль­ные запросы потребителя. Но оно хуже всего поддается эконо­мическому контролю.

Именно поэтому в СССР наблюдается постепенный отход во всех отраслях производства от мелкосерийной продукции, ко­торая клеймится как «диверсификация» производства, т. е. при­дание ему ненужного разнообразия. Мелкосерийное производ­ство стало якобы тормозом технического прогресса, — утверж­дают советские идеологи. В социалистической промышленности такая диверсификация, по словам Джермена Гвишани, зам. председателя Госкомитета по науке и технике, вредна, так вместо учета индивидуальных и групповых интересов потре­бителя советская экономика все более освобождается от него и переходит на тотальное навязывание своей продукции.

Но именно массовое производство является самым разруши­тельным видом технологии, зловещей мегамашиной Льюиса Мамфорда. Раз созданное, оно превращается в прожорливое чудовище, требующее постоянного стимулирования спроса и детерминирующее общественную систему. В особенности, это касается массового производства оружия. Раз созданная круп­ная военная промышленность, ориентированная только на про­изводство средств уничтожения, милитаризирует все общество и толкает его к войне, даже если международное положение вовсе не является угрожающим для данной страны. Нигде за пределами СССР не создана такая огромная военная про­мышленность, связанная с массовым производством оружия, и нигде эта военная промышленность так сильно не влияет на общественную систему в целом, являясь могущественным ката­лизатором различных социальных процессов.

2. Отсутствие экономического регулятора

Другим фактором, определяющим разрушительный характер советской экономики, является отсутствие в ней экономическо­го регулятора, иначе говоря отсутствие в ней внутреннего кри­терия экономической эффективности принимаемых решений. Стремление к экономической эффективности клеймится в СССР как погоня за прибылью. Гвишиани и Микулинский очень точно формулируют это положение: «Движущей силой научно­технического прогресса в условиях капитализма является кон­куренция и погоня за прибылью, что противоречит потребно­стям науки и техники». Они совершенно прави! Дело в том, что конкуренция и погоня за прибылью в условиях классического капитализма заставляют искать экономически эффективные решения, а они-то и накладывают ограничения на технику. Стало быть внутренние потребности производительных сил состоят также в том, чтобы полностью избавиться от критерия экономической эффективности. В СССР это реализовалось пол­ностью, ибо там, по существу, ни одно техническое решение не принимается на основе расчетов экономической эффективности. Такие расчеты используются лишь постфактум для получения премий.

Экономический регулятор в советской экономике, по суще­ству, присутствует лишь в бюджетных ограничениях, но не в самом механизме ее функционирования. В последнее время со­ветские идеологи все чаще прибегают как к критерию эффек­тивности — времени, ссылаясь при этом на Маркса, между прочим утверждавшего и это. Согласно упоминавшемуся уже Афанасьеву «время... выступает, как важный, если не важ­нейший показатель эффективности». Что это означает? Любая техника, которая будет экономить время, затрачиваемое опера­тором непосредственно, будет приветствоваться. Можно, на­пример, сделать полностью автоматический завод по производ­ству автомобильных поршней, исключив из него все ручные операции, не заботясь, однако, о том, чего это будет стоить и сколько уйдет сопряженного труда, необходимого для изго­товления этого самого завода и, наконец, легко ли будет пере­наладить этот мастодонт массового производства на другое изделие.

В некоторой степени пародией на такую технику является известный кинофильм Чаплина «Новые времена» с машиной по автоматическому кормлению человека сосисками. Но от этото мало чем отличается, например, лифт, в котором автоматизи­ровано движение руки по открыванию двери ценой сильного усложнения автоматики, необходимости ухода за ней и более того опасности для пассажиров в случае выхода автоматики из строя во время движения лифта.

Если время — решающий критерий, то этим автоматически оправдываются все сложнейшие технические решения в ущерб простым. Критерий экономической эффективности может здесь действовать лишь как вспомогательный для анализа сопоста­вимых вариантов новой техники, сравнимой по уровню авто­матизации. В СССР постоянно делаются попытки среди эконо­мистов настаивать на критерии экономической эффективности новой техники, но им практически никто не пользуется.