Министр просвещения — женщина! — регулярно появлялась на телеэкране, чтобы объяснить, что образованным быть замечательно, а неучем — очень скверно. Мама записывала министерские беседы на видеокассеты так старательно, словно все общеизвестные истины, что произносились с экрана, она узнавала впервые.

Я собрала мамины записи и уединилась с ними в своей комнате. Мне предстояло вобрать в себя голос министра. Министров я еще не изображала и от их имени не высказывалась…

Способность догадываться тоже досталась мне по наследству от бабули. Дворянское происхождение не позволяло ей подслушивать и подглядывать, но она предугадывала мои поступки. Еще до того, как я успевала с ней поделиться…

Почти все мои непредсказуемые затеи для нее оказывались предсказуемыми. Почти… Моего звонка хозяину фирмы она не предвидела. И я даже от нее его утаила, чтоб не унизить папу. Которого тем звонком защищала…

Я в своем возрасте очень напоминала бабуле ее саму в моем возрасте. Правда, она не исполняла главной роли в каком-нибудь фильме. Но подмечать черты взрослых и их копировать она тоже себе позволяла.

Бабуля не благодарила за то, что люди, всплескивая руками, восклицали: «Как вы молодо выглядите!»

— Зачем таким способом напоминать о моих годах? — удивлялась она.

Хозяин фирмы во время памятного обеда и бабуле отвесил комплимент, отметив, что она сохранила острый слух и острое зрение.

— Как вы обнаружили их остроту? Они вас поранили? — спросила бабуля, напомнив, таким образом, что и ее ум остроты не утратил.

Бабуля чувствовала себя некомфортно, если острый слух доносил до нее такое, что хотели бы оставить в секрете. И, верная все тем же дворянским обычаям, она либо удалялась, либо уведомляла, что слышит.

Моя репетиция до нее доносилась. Но что именно я репетирую, сквозь плотно закрытую дверь было трудно уловить. По интеллигентности своей она и не пыталась улавливать. Мне, однако, необходимо было проверить, достигла ли я полного единения с правительственным голосом.

Бабуля не входила ко мне без стука, признавая мое право на тайны… И потому тайн у меня от нее не бывало. Почти…

Я вышла из своей комнаты и сообщила, что по радио предстоит беседа о методах воспитания. Радиоприемник в это время находился у меня… И потому пообещала, что включу его на полную мощь, чтобы записать основные мысли в тетрадку. Но чтобы и она их услышала, не покидая дивана. Не поднимаясь, так как врачами ей предписан послеобеденный отдых. А мы как раз только что пообедали…

Вернувшись к себе, я снова, как бы по забывчивости, захлопнула дверь и будто на полную силу включила радио. А на самом деле заговорила в пустой стакан министерским голосом, стараясь, чтобы он был доверительным и даже интимным. Как это и звучало в настоящих министерских беседах.

— Сегодня мы с вами поговорим об ответственности родителей перед своими детьми подросткового возраста. — Я пребывала как раз в этом возрасте. — Не во всем же подросткам подчиняться мамам и папам! Мы живем в демократическом государстве — и это должно распространяться на общение старших и младших. Родители обязаны понимать, что они старше только по возрасту, а не по чинам, которых в семье вообще быть не может. Никто никем не имеет права повелевать!

Так в течение двадцати минут я поучала родителей от имени министерства. Текст сочинила для репетиции, а тот, основной, которому предстояло спасти директрису, раньше времени не доверила никому.

Когда я, расставшись с пустым, запотевшим от моей беседы стаканом — усилителем звука, вышла к бабуле, она уже, вопреки распоряжению врачей, не лежала, а полусидела: вслушивалась, значит, в «радиопередачу».

— Есть еще, оказывается, разумные руководители, — сказала она. — Я проинформирую маму и папу о некоторых министерских наставлениях.

— Достаточно проинформировать только маму. Папа помнит, что живет в демократическом государстве…

Мама, в отличие от бабули, распахивала мою дверь без предупреждения. Она не допускала, что у меня могут быть от нее секреты. Что будет, если ей попадутся мои тетради?! В самом слове «секрет» ей мерещилось нечто запретное и даже преступное. Я маме это в вину не ставила: она за меня страшилась. Как в малолетстве моем, остерегала от всего, что представлялось ей угрожающим. А угрожающим мерещилось многое… И мой кинотриумф иногда ее спасает. Мама приводит примеры того, как, в юности упиваясь славой, иные таланты с годами уже не упивались, а горько спивались или пристращались к наркотикам… Их обыкновенные сверстники тем временем «выходили в люди». Можно подумать, что до того они людьми не были! Я придираюсь к маминым фразам, если они меня не устраивают. «А вдруг тебе больше не предложат ролей?» Мама хватается за голову. Она что ни день восклицает: «А вдруг!..» Но, узнав, как я вслушиваюсь в беседы министра просвещения, мама возликовала:

— Они помогут тебе духовно обогатиться!

Материально я уже — для своих лет — неслыханно обогатилась: за исполнение главных ролей полагаются и главные гонорары.

Бабуля считает решающим не гонорар, а почитание зрителей. Каждый оценивает события и жизненные ценности с позиций своего характера. Не слишком ли часто я стала умничать и обобщать?

На следующий день муниципальная начальница с трепетом внимала властному гласу министра:

— Надеюсь, вы узнали меня?

— Как же я могу не узнать?