Я себе этого и не представляла.

К нашему новому дому притянулось, как к магниту, столько разнообразных просьб, что мама не переставала хвататься за голову, а папа ухватился за мысль, которая представилась ему разумной:

— Смешилка обязана что-то придумать, изобрести! Ее особый талант не знает безвыходных ситуаций.

Он впервые обозначил меня в «третьем лице». Все больше событий и случаев приходило ко мне впервые.

Итак, «выход из положения» семья возложила на мои особенности.

Домом мы теперь называли двухэтажную виллу. Сказать «нашу виллу» — не позволял язык: трудно было поверить, что это здание (целое здание!) принадлежит нам. А у продюсера и менеджера языки не поворачивались сказать, что мы «обитали» (этот глагол они употребляли в период атаковавших меня «уговоров»!) в обыкновенной квартире. Они и выбрали для нас особняк. «В счет гонораров за будущий телефильм и грядущий, в очередь за ним, сериал». Так было определено договором. Стало быть, они твердо готовили и сериал! Узнать, сколько в нем намечается серий, я не отважилась.

Мама предупредила:

— Не обольщайся! Всякое бывает… И не извещай сама об этом общественность. Чтобы не сглазить!

О том, что моя педагогичная мама верит в сглаз, я узнала впервые.

И режиссер не спешил:

— Прежде чем согласиться на сериал, я ознакомлюсь со сценарием, который за моей спиной уже заказали.

Больше всего обращенных ко мне просьб, а то и молений касались детей.

— Дети приносят столько волнений и опасений! Я не буду рожать детей! — начитавшись пришедших в мой адрес писем, предупредила я родителей.

— А кого ты будешь рожать? — поинтересовался папа.

— Свои фантазии, выдумки…

— Важно, от кого рожать!

Папа таким образом напомнил, что от него родилась я.

— Не ранова-а-то ли ты вступил с дочерью в эту дискуссию? — вмешалась мама.

— Из-за детей очень много непредвиденностей, метаний, — еще раз обосновала я свое заявление.

— Но и счастья от них тоже мно-о-го! — Мама в знак значительности фразы протянула гласную букву.

— От них много счастья? Ты имеешь в виду меня?

— Почему исключительно тебя? — одернула она меня, вернувшись к своей педагогичности.

«Ушинский ты наш! Песталоцци ты наш домашний!..» — сравнивал маму с великими педагогами папа. Себя он с ними не сравнивал.

Необходимо было оправдать папино доверие к моему «особому» дарованию и что-то изобрести.

«Телефильм, сериал… Не завалят ли меня гонорарами? — обеспокоилась я. — Стану ими делиться. У меня уже был опыт. И он мне понравился…»

Я углубилась в самые драматичные письма. И вдруг, как всегда внезапно, меня осенило! Фактически меня осенил режиссер, для которого озарять меня находками и поступками стало второй профессией. Сразу после того, как я помогла мальчику, он спросил:

— Тебе нравится весьма почитаемая мной киноактриса Одри Хепбёрн?

— Та, которая играет в давней-предавней картине «Римские каникулы»? И еще более покорила меня в роли Наташи Ростовой в фильме «Война и мир»? Бабуля, помню, сказала, что Лев Толстой был бы доволен.

— Трогательно, что ты это помнишь! — Режиссер прокатил по дивану два своих шара.

— Я смотрю эти картины каждый раз, когда они снова появляются на экранах. И непременно что-то новое в них нахожу.

— Я знал, что у тебя тонкий вкус.

Хваля человека, разбирающегося в искусстве, подчеркивают, что у него «тонкий вкус». Тогда, порицая неразбирающегося, надо говорить, что у него «толстый вкус». Но так ведь не говорят.

Я удивлялась, когда натыкалась на «языковые» странности. Удивляться меня научила бабуля.

— А ты не ведаешь, что в чем-то близка Одри Хепбёрн?

— Ну это слишком…

— Одри заботилась о детях в международном масштабе.

— А я помогла всего одному мальчику…

— Не помогла, а спасла его. И еще спасла его маму. Уточню: вернула к жизни двух человек! Все равно ты права: сравнивать тебя с Одри Хепбёрн нелегко. Но что-то общее есть. Ты всерьез задумала своими заработками делиться?

— Догадываюсь, что… всерьез.

— И мама с папой тебя поддержат?

— Они согласятся.