X

В жизни все явления и все люди связаны между собой невидимыми для глаза нитями. Эта внутренняя глубокая связь раскрывается только при исключительных случаях, когда точно обнажается внутренний остов этих отношений. Например, что проще рождественской ёлки, а между тем в жизни маленькой Кати и такой же маленькой Любочки первая такая елка, устроенная в гимназии, являлась целым событием. Много было потом других елок, а первая была одна. -- Мама, мама, у нас в гимназии будет елка!..-- еще за две недели до рождества объявила Катя матери.-- Большая елка... И всем будут подарки. Будет музыка, большие гимназистки будут танцовать... Ах, мама, мама, как будет весело!.. -- Напрасно только балуют девчонок,-- сухо заметила Марфа Даниловна, не любившая пустяков.-- Елки только для богатых устраиваются... У Клепиковых никогда не устраивалось елки и у Печаткиных тоже, поэтому две девочки ожидали наступления рокового вечера с замиранием сердца. Что-то будет... ах, что будет! Гимназисты втайне им завидовали, но старались показать, что такие пустяки их совсем не интересуют. -- Это телячьи нежности!-- угрюмо заметил Сережа. -- Да ведь там все будут, Сережа,-- задыхаясь от радости, объясняла Катя. -- Все вы глупые, вот и радуетесь... Торжество было устроено на второй день праздника. В актовой зале стояла громадная елка, украшенная горевшими свечами, золочеными орехами, дешевенькими подарками и разной мишурой. Маленькие девочки в белых передниках были вне себя от радости. Это какой-то волшебный вечер... И все такие добрые, решительно все. А как хороши эти разноцветные фонарики, бонбоньерки, пакетики с сюрпризами, большие конспекты... Катя и Любочка были точно в чаду и всё время ходили обнявшись. Учитель географии, чахоточный господин, играл на рояли что-то необыкновенно хорошее, потом пел хор гимназисток, потом села за рояль худенькая Евгения Александровна,и начались танцы. Нет, всё это было ужасно весело, и можно только пожалеть, что такие вечера не повторяются. -- Тебе весело, крошки?
– - спрашивала начальница Анна Федоровна, передавая Кате зеленую бонбоньерку. -- Ах, очень, очень весело,-- ответили в один голос Катя и Любочка. Маленьких девочек угощали сластями, потом был чай с кондитерским печеньем, фрукты -- одним словом, происходило нечто совсем волшебное. -- Знаешь, Катя, я их всех ужасно люблю!
– - откровенничала Любочка на ухо Кате.-- Ведь, если разобрать, так и наша Поликсена Карловна очень добрая... Все добрые!.. И мне хочется всех расцеловать, даже швейцара Воронка!.. Катя чувствовала то же самое, хотя больше всех любила Анну Федоровну. Начальница несколько раз подходила к ней, гладила по голове и расспрашивала, где она живет, есть ли у неё братья, где служит отец. А там в передней и в коридоре ждали с шубами в руках горничные, какие-то старушки и Петр Афонасьевич. Маленьких раскрасневшихся девочек заставляли сначала ходить по коридору, чтобы они немного прохладились, потом закутывали в шубки и теплые платки и развозили по домам. Гимназистки старших классов оставались дольше: у них только что начинались настоящие танцы, для которых были приглашены гимназисты и реалисты тоже из старших классов. Кате и Любочке не хотелось уезжать в самый разгар праздника, но приходилось повиноваться. Петр Афонасьевич сам одел обеих девочек и повез их на извозчике по домам,-- это, кажется, было в первый раз, что он ехал на извозчике. Всю дорогу девочки щебетали, как воробьи, и всё выпрастывали голые ручонки, чтобы показать полученные подарки. -- Ну, шабаш, я больше вас не повезу на бал...
– - добродушно ворчал Петр Афонасьевич, заразившись этим маленьким счастьем.-- Еще носы себе отморозите, шалуньи. Катя до боли хорошо чувствовала, как её любит отец, и ласково прижималась к нему всем своим маленьким тельцем, точно пригретый котенок. Разговоров о рождественской елке хватило на целый месяц, и девочки припоминали всё новые подробности, ускользнувшие в общем вихре впечатлений. Благодарная детская память удержала всё. Катю огорчало только равнодушие матери, относившейся скептически к её детским восторгам. Другое дело Григорий Иваныч -- тот сам готов был прыгать со своими любимицами. Катя просто бредила начальницей гимназии, и в ней всё ей нравилось, начиная от её темносинего платья и кончая тихим голосом и неслышной старческой походкой. Старушка и улыбалась так хорошо своей сдержанной, немного печальной улыбкой. Катя старалась учиться изо всех сил и скоро была в числе первых учениц. -- Учиться хорошо следует, милочка, только не следует увлекаться отметками и наградами,-- объясняла ласково Анна Федоровна.-- Ты такая худенькая, крошка, а здоровье нужно беречь. Всякий должен трудиться по своим силам. Любочка поленивалась от избытка здоровья и обвиняла в своих неудачах Катю. В самом деле, не вылезти же из своей кожи Любочке, когда навяжутся такие зубрилки, как m-lle Клепикова. Рассердившись, Любочка всегда навеличивала подругу "mademoiselle". Катя быстро подрастала и "выравнивалась", как говорила Анна Николаевна. У неё уже образовался свой детский мирок, в котором она жила своею маленькой жизнью. Самым любимым удовольствием для неё было ходить в женскую общину по субботам ко всенощной. В субботу заканчивалась трудовая гимназическая неделя. Катя складывала свои книжки и тетрадки в строгом порядке, прибирала комнату, осматривала; свое платье и с нетерпением начинала ждать дедушку Якова Семеныча, который приходил по субботам ровно в пять часов. Они пили чай, апотом отправлялись. -- Ну, Катя, идем богу молиться,-- говорил старик каждый раз одну и ту же фразу, натягивая на себя шубу.-- Шесть дней делай, а седьмой господу богу твоему. Когда они выходили на улицу, было уже совсем темно,-- зимой рано темнеет. Веселая улица едва освещалась редкими фонарями. Кате нравилось итти именно в этой темноте, хотя она и боялась большой и пустынной площади, которая отделяла собственно город от общины. Зато каждый раз она испытывала такое хорошее, теплое чувство, когда подходила, с дедушкой ксвятым воротам. Вот и фонарик тлеет золотой искоркой, и сестра-вратарь встречает их низким поклоном, а дедушка опускает свою стариковскую копеечку в монастырскую кружку. Из святых врат, расписанных сплошь деяниями угодника и святителя Николая, теплый коридор вел в маленькую зимнюю церковь-теплушку. В главном соборе служили только летом. Какое-то особенное чувство охватывало Катю, когда она попадала под эти низкие каменные своды, в толпу богомольцев. Маленькая церковь была такая чистенькая, монахини ходили неслышными шагами, как черные тени, а там, вместе с синеватым дымом, поднималось такое стройное пение. Яков Семеныч всегда надевал военный мундир и всё время службы стоял, вытянувшись в струнку. Катя становилась рядом с ним и усердно молилась хорошей детской молитвой. Маленькие послушницы в островерхих бархатных черных шапочках ходили мимо такими же неслышными шагами, как большие монахини, и на ходу низко опускали глаза. Кате особенно нравилась одна, которая на средине церкви читала шестопсалмие таким чистым и звонким голосом. И лицо у неё было такое красивое, бледное-бледное, с удивительными серыми глазами -- это был какой-то черный ангел. Катя заочно полюбила красавицу-послушницу и испытывала приятное чувство, когда та проходила мимо. На клиросах мелькали десятки таких островерхих шапочек, и Катя про себя жалела маленьких черничек. Она слыхала от матери, что эти девочки -- круглые сироты и что им очень тяжело, особенно в великий пост, когда служба такая длинная. Служил всегда о. Евгений своим глухим голосом, и Кате казалось, что кругом неё делается что-то неземное. Жизнь с её заботами и суетой оставалась там, за каменной монастырской стеной, а здесь творилось что-то особенное, что делает всех и лучше, и справедливее, и добрее. Не любила она только монастырского дьякона, который портил впечатление и своей громадной неуклюжей фигурой и страшным басом. Иногда он заходил на клирос, и дьяконский бас перекатывался под низкими сводами с глухим рокотом. К довершению всего, этот ужасный человек оказался знакомым Якова Семеныча. Он раз подошел после службы к старику, хлопнул его по плечу и на всю церковь спросил: -- Ну, как поживаешь, служба?.. -- Он добрый, этот дьякон,-- объяснял Яков Семеныч.-- Только вот голос у него -- как из пушки выстрелит... В следующий раз Катя внимательно рассмотрела некрасивое дьяконское лицо и убедилась, что он, действительно, добрый -- глаза добрые и улыбается так, хорошо. Но всё-таки Катя продолжала его не любить: зачем он такой большой и говорит так громко? Возвращались домой в такой же темноте. Дедушка иногда брал с собой фонарик, но редко доносил огонь до дому: одно стекло было с изъяном, и ветер гасил свечу. Старик четвертый год собирался вставить новое стекло, да всё как-то руки не доходили. В воскресенье Катя ходила с дедушкой в ту же общину к обедне. Днем служба не производила на неё такого впечатления. Раз, выходя из монастырской церкви, Катя неожиданно встретилась с Анной Федоровной в коридоре. Начальница разговаривала с какой-то пожилой "манатейной" монахиней. Катя сделала реверанс. -- Ах, это ты, крошка?
– - удивилась старушка, раскланиваясь с Яковом Семенычем, сделавшим ей по-военному под козырек.-- А это твой папа, если не ошибаюсь?.. -- Никак нет-с, ваше превосходительство!
– - ответил старик тоже по-военному.-- Дедушкой прихожусь... -- Очень приятно, очень... Мы выйдем вместе. До свидания, Агнеса Александровна... Виновата: сестра Агапита. Пожилая монахиня чуть-чуть покраснела при этом мирском имени и печально улыбнулась. Катя заметила только, что у Агнесы Александровны лицо точно восковое и такие же руки, а глаза темные-темные и большие-большие. -- Так это ваша внучка?
– - спрашивала монахиня, наклоняясь к Кате и как-то необыкновенно пристально вглядываясь в её лицо своими живыми темными глазами.-- Я вижу её, Анна Федоровна, за каждой всенощной... Она так усердно молится. Кате вдруг сделалось страшно, и она ухватилась обеими руками за дедушкину шубу, а сестра Агапита тяжело вздохнула, и Кате показалось, что у неё на лице выступили слезы. Анну Федоровну ждала лошадь, но старушка пошла пешком, немного прихрамывая на ходу -- ей прописан был моцион. День был морозный, но без ветра. Катя раскраснелась на ходу, и Анна Федоровна ласково потрепала её по розовой щеке. -- Это хорошо, что ты любишь молиться,-- говорила старушка.-- В молитве великая сила... Особенно нам, женщинам, нужно уметь молиться. Катя почувствовала себя необыкновенно хорошо, точно Анна Федоровна была своя, родная. Ей ужасно хотелось рассказать ей и про Сережу, и про маленького Петушка, и про Курью, и про Григория Иваныча, но Анна Федоровна устала и подозвала следовавшие за ней сани. -- Ну, до свидания, крошка...-- говорила старушка, усаживаясь в экипаж при помощи Якова Семеныча.-- Я отлично прошлась. -- До свидания, ваше превосходительство!..-- еще раз по-военному ответил Яков Семеныч, опять делая под козырек. -- Дедушка, ты зачем называешь Анну Федоровну её превосходительством?-- смеялась Катя, когда сани уехали. -- А то как же? Конечно, генеральша... Вообще, отличная, дама. И какая простая... Да ей бы, по её доброте, княгиней следовало быть... Яков Семеныч был в восторге, что познакомился с самой начальницей, и, встречая где-нибудь на улице её сани, издали раскланивался и каждый раз повторял: "Ну, конечно, генеральша... Сейчас видно!.." Через несколько времени Катя познакомилась и с монастырским дьяконом, которого встретила у Печаткиных. В маленькой квартире он казался еще больше, а дьяконский бас гудел, как медная труба. Любочка хохотала в соседней комнате до слез и несколько раз выскакивала посмотреть на чудовище. -- Мадемуазель, парле ву келькешоз...-- гудел о. дьякон, пугая любопытную гимназистку.-- Ле сюкр мон рьень розсюреву... Смеялся и Григорий Иваныч над этим коверканым французским языком. Сначала о. дьякон пришел по какому-то делу, а потом завертывал просто так, на огонек, как заходят в гости в провинции. Все к нему как-то сразу привыкли, и Любочка прозвала его: отец Келькешоз. -- Силянс, мадемуазель,-- добродушно басил добродушный богатырь.-- Сивупле пардон... Григорий Иваныч как-то особенно полюбил монастырского дьякона и целые вечера проводил с ним в бесконечных разговорах. Очень уж прост был дьякон, и сердце у него золотое. Всего забавнее были их споры, чисто-русские споры -- до хрипоты и полного изнеможения. Анна Николаевна почему-то невзлюбила дьякона и никак не могла понять, что в нем находит Григорий Иваныч. Трудно было себе представить два настолько противоположных характера. -- Необразованный он человек,-- ворчала Анна Николаевна.-- И, наверно, водку пьет... -- Ну, это не наше дело, Аня... А я его люблю, просто так люблю. Как-то веселее на душе делается, когда он в комнату войдет... Бывают такие особенные люди.

XI

Мы не будем описывать жизнь наших героев день за днем, потому что наступил длинный пробел, в течение которого ничего особенного не случилось. Первые впечатления от гимназической жизни улеглись, и всё пошло своим чередом, как заведенные часы. Петру Афонасьевичу вышла прибавка жалованья в пять рублей, но эта прибавка не покрывала всё нараставших расходов. У Григория Иваныча дела шли хорошо, но он не умел беречь нажитые деньги, да, кроме того, потихоньку от всех, часто помогал неимущим клиентам. Лучшим временем для обеих семей было лето, когда все отдыхали и Курья являлась чем-то вроде дачи. К прежней компании присоединился теперь монастырский дьякон, просиживавший с удочкой где-нибудь на берегу целые дни. Марфа Даниловна и Анна Николаевна по обыкновению оставались дома и часто сходились вместе, чтобы провести время за бесконечными женскими разговорами. -- Когда и время прошло...-- удивлялась иногда Анна Николаевна.-- Давно ли, кажется, мы с вами, Марфа Даниловна, своих-то угланов в гимназию привели?.. Ох-хо-хо... А уж теперь в шестом классе. Оглянуться не успеешь, как совсем большие вырастут. Хоть одним бы глазком посмотреть на них, на больших-то. Мне всё кажется, что я не доживу... Этак раздумаюсь-раздумаюсь, и даже точно страшно сделается. -- Перестаньте, Анна Николаевна... Прежде смерти никто не умрет. Тогда-то и пожить, когда дети большие вырастут. Должны же они чувствовать нашу заботу... На старости лет покоить будут. -- Ох, и не знаю, Марфа Даниловна, как это будет... Ученые-то будут, пожалуй, и не узнают нас. Вон мой-то Григорий Иваныч что говорит: "Аня, всякому до себя, а я ничего не требую от детей... Воспитывая их, мы только платим долг". Вот и поговори с ним. Отец должен страх внушать и почтение, а он вперед говорит: "ничего не требую". Марфа Даниловна только качала головой. -- Всё женихи растут,-- думала вслух Анна Николаевна, перебирая по пальцам Гришиных товарищей.-- Выучатся, и женить надо... Бьешься-бьешься, а тут еще какая жена попадет. -- Нас не спросят по нынешнему времени, Анна Николаевна. Ну, да о мальчиках не забота: не хитрое дело невесту найти. вот с девчонками побольше заботы... С богатым приданым сколько невест-то у окошечка сидит, а тут еще наши бесприданницы. Даже и подумать страшно. -- Прежде проще было, Марфа Даниловна... -- Куда проще!.. Будущие бесприданницы были еще только в четвертом классе. Любочка оставалась всё такой же пухлой и розовой, а Катя была выше её ростом и казалась такой жиденькой. У девочек давно проявилась разница характеров, а теперь эта разница иллюстрировалась всё сильнее разными мелочами. Так, в четвертом классе Любочка проявила необыкновенную страсть рядиться. В гимназии стесняла форма, и Любочка ограничивалась тем, что с каким-то ожесточением завивала накаленной шпилькой себе волосы на лбу. Ей частенько приходилось платиться за это невинное занятие, потому что от зоркого глаза Поликсены Карловны ничего не ускользало. Раз Любочка даже была оставлена без обеда, потому что имела неосторожность сжечь на лбу половину волос. Впрочем, Любочке часто приходилось переносить несправедливость. -- Для кого ты рядишься-то, Любочка?-- спрашивала Катя, чтобы подразнить подругу.-- Если бы еще большие гимназисты обращали на тебя внимание... -- Гимназисты? Очень нужно...-- ворчала Любочка.-- А просто, мне нравится, и буду завивать волосы, буду носить бантики... Да, нравится, и только. Никому нет дела... А гимназистов я ненавижу. Гимназисты только и знают, что свои уроки, а нас везде дергают: "Любочка, вымой чайную посуду! Любочка, сходи погулять с Соней! Любочка, выгладь себе воротнички..." Мы так же учимся, а тут изволь всё делать. Дело доходило до открытого сопротивления родительской власти, особенно когда приходилось пришивать какую-нибудь пуговицу к мундиру Гриши или поправлять отставшую подкладку у гимназической шинели. -- Пусть сам пришивает,-- отказывалась Любочка, надувая губы.-- Это какое-то рабство, мама. -- Люба, как ты матери-то отвечаешь? -- Мамочка, да ведь я же не прошу Гришу пришивать мне тесемки да крючки?.. -- Ах, какая ты непонятная: Гриша -- мальчик... -- Я сама мальчик! Вот придумали... У Кати тоже разыгралось несколько историй на эту тему, и она даже была посажена на целый вечер в кухню. Девочка не плакала, но затаила в себе тяжелую ненависть по отношению к мальчишкам, на которых все должны работать. Очень нужно... Впрочем, Катя скоро одумалась: ведь маме не ослепнуть за работой -- она одна обшивала всю семью. Скрепя сердце, она помирилась со своими сестринскими обязанностями и без приглашения пришивала пуговицы и клала заплатки, причем вымещала свое неудовольствие уже на мундире или шинели, швыряя их куда-нибудь в угол. Смутное сознание каких-то особенных обязанностей девочки в семье еще не укладывалось в полудетском понимании. А гимназисты, между тем, выросли как-то незаметно. Период бабок, бумажных змеев, жеванья резинки, катанья на салазках и драки с "козлишками" миновал навсегда, уступив место другим удовольствиям, интересам и заботам. Сережа вытянулся, сделался таким серьезным и по вечерам любил читать книги, которые приносил из гимназии. -- Что ты читаешь, Сережа?
– - приставала Катя к брату, когда тот забирался с книгой куда-нибудь в уголок. -- Отстань... Ты еще мала. Читай вон Майн-Рида или Купера. У Гриши на верхней губе пробивался черный пушок, что доставляло Любочке неистощимую тему для разных выходок. Она любила ходить по комнате и щипать верхнюю губу, чтобы Гриша это видел. Впрочем, рассердить Гришу было довольно трудно. Из задорного драчуна-мальчишки он превратился в добродушного молодого человека и относился к Любочке с самой обидной снисходительностью. -- Скажите, пожалуйста, какой новый ученый открылся!
– - язвила иногда Любочка, перебирая книги на столе Гриши.-- Ученые книжки только для важности читают... Давно ли резинку жевали и с сапожничьими детьми дрались, а теперь "История цивилизации Европы" началась. В сущности, Любочка завидовала Грише, особенно когда он начинал о чем-нибудь спорить с отцом. Откуда он успел набраться разных умных слов? О, она перечитает все умные книжки и тоже будет спорить. Непременно... Только вот ужасно спать хочется по вечерам, когда Гриша читает. Ну, да ничего, до шестого класса еще далеко. У гимназистов уже сложилось товарищество, переходившее из класса в класс. На первом плане стоял Володя Кубов, не потому, что он был первым учеником, а потому, что отличался большой начитанностью и умением спорить. Память у поповича была громадная. Он мог цитировать целыми страницами наизусть. Городские гимназисты, как Сеня Заливкин или Миша Гребнев, могли только удивляться. Впрочем, это превосходство не переходило за границы ученических табелей. Гимназисты теперь часто собирались у Печаткиных, где чувствовали себя совсем свободно. У Клепиковых все как-то стеснялись. Эти собрания отличались большим шумом, потому что вечно завязывались горячие споры. -- А всё это попович затевает,-- ворчала Марфа Даниловна.-- Натащит каких-то толстых книг... Ну, и дерут горло. -- Ну, пусть их...
– - добродушно отстаивал Петр Афонасьевич.-- Молодо -- зелено... Перемелется -- мука будет. -- То-то вот, как на мельнице. В этих дебатах принимали участие даже дедушка Яков Семеныч и монастырский дьякон. Последний отличался трогательным невежеством. Он был, например, глубоко уверен, что "бобер" пьет хвостом, что стекло делают из соломы и т. п. Впрочем, он ухитрялся иногда подшутить над Яковом Семенычем насчет гимназистов. -- Они, эти самые гимназеры, и человека от обезьяны производят,-- уверял дьякон совершенно серьезно. Яков Семеныч почему-то каждый раз ужасно сердился, сердился до того, что краснел и начинал кашлять. Всё это выходило очень смешно. -- Терпеть я не могу эту самую обезьяну!
– - бранился старик.-- Я их, обезьян, насмотрелся... тьфу! ты мне лучше и не говори о них, дьякон. Мерзость... тьфу! тьфу!.. Монастырский дьякон хохотал во всё горло, когда Яков Семеныч начинал плеваться, а потом пробовал припомнить что-нибудь из семинарского курса философии, но в его памяти сохранились только обрывки отдельных фраз. Он спорил громче всех и каждый раз закрывал глаза, когда хотел поразить противников каким-нибудь философским определением или семинарской "хрией". -- Нет, ты постой... подожди...-- повторял он, напрягая свои умственные способности.-- Постой... Затем дьякон закрывал глаза и как-то залпом выстреливал: -- Фихте, замкнувшись в свое я, разорвал всякую связь с действительностью... Что, каково? Ну-ка? А то: поцелуй есть уничтожение количественной разности между субъективным объектом и объективным субъектом... тьфу! Совсем не то... Постой, я тебя по Канту шарахну... Про антимонии слыхал? То-то вот и есть... В трудных случаях, когда стороны слишком уже горячились и даже начинали говорить дерзости, обращались за разрешением к Григорию Иванычу, который должен был знать всё. -- Ну-ка, Григорий Иваныч, утри нос молокососам!
– - подстрекал дьякон, хлопая Печаткина своей десницей по плечу.-- Я-то немножко того... ну, забыл. Отец ректор прямо сказал: "Ты, Семен Истолбин, древоголов в науках"... У нас ректор был ученый... Григорий Иваныч, к общему удивлению, пасовал по части философии и как-то даже смущался. Это сердило и Якова Семеныча и монастырского дьякона, которые были уверены, что он просто не хочет поддержать их сторону. В сущности Григорий Иваныч был очень рад, что молодые люди занимаются умными вопросами и читают ученые книги. Положим, понимали они из пятого в десятое и толковали прочитанное вкривь и вкось, но это ничего не значило. Молодое пиво бродило... Одним словом, всё шло хорошо, по-молодому, пока неожиданно не налетела гроза. Попович Кубов нагрубил в чем-то инспектору, и разыгралась гимназическая история. Генерал "Не-мне" потребовал, чтобы Кубов извинился пред инспектором на глазах у всего класса; но попович не захотел. Старик-директор топал на него ногами, кричал -- ничего не помогало. В этой истории приняли участие все; Григорий Иваныч, Петр Афонасьевич, Яков Семеныч и даже монастырский дьякон. Всякий уговаривал упрямого поповича по-своему, но тот остался при своем. -- Главное, в университет не попадешь,-- уговаривал Печаткин. -- Что же делать, не всем в университете кончать,-- возражал Кубов.-- Я пойду в народные учителя... -- Быть учителем хорошее дело,-- соглашался Печаткин,-- да только гордость свою нужно уметь смирять... Ведь всё дело, Володя, в гордости. Не хочешь покориться... -- Не хочу... -- За гордость пострадал сатана и бысть свержен в бездну,-- доказывал дьякон, размахивая руками. Так Кубов и оставил гимназию, что огорчило всех знакомых. Марфа Даниловна сразу переменила свое обращение с исключенным гимназистом. Раньше она всегда ставила Кубова в пример другим, а теперь точно не замечала его. Это особенно огорчало Катю. Она отлично помнила, как Володя Кубов пришел к ним в первый раз не гимназистом, а в штатском платье. Он точно сразу сделался чужим, хотя гимназисты всячески и старались показать ему свое внимание. И сам Кубов это чувствовал, но не унывал и старался казаться веселым, точно ничего особенного не случилось. Всех лучше и проще отнесся к Кубову монастырский дьякон. Он потрепал его по плечу своей медвежьей лапой и с грубоватой ласковостью сказал: -- Вот что, Володька.... Ты того, надурил, после покаешься, а теперь пока переезжай ко мне. Отец-то не будет тебе денег посылать, а жить надо... Ну, пока что, живи у меня. Моя дьяконица хоть и сердитая, а кусков не будет считать. А я тебя, брат, на гласы выучу петь... В псаломщики определишься. Хотя на гласы петь Кубов и не стал, но поселился пока у дьякона. Они приходились какими-то дальними родственниками. Любочка и Катя не могли хорошенько понять всей этой истории, но почему-то прониклись особым уважением к Кубову, который в их глазах сделался совсем большим человеком, не то, что другие гимназисты, остававшиеся попрежнему просто мальчиками.

XII

Дела у Печаткиных шли "ни шатко, ни валко, ни на сторону". Григорий Иваныч зарабатывал гораздо больше, чем когда-нибудь раньше, но явились и лишние расходы, а главное, проявилось в полной форме неумение жить. Зарабатывая втрое больше, чем Клепиков, Григорий Иваныч постоянно жил "в обрез" и не раз перехватывал у Петра Афонасьевича мелочью. В квартире Печаткиных теперь появлялись каждый день новые лица: какие-то забвенные старушки, которых обижали дальние родственники, ссорившиеся наследники, запутавшиеся в делах городские мещане, мужики из окрестных деревень, не понимавшие ничего в делах вдовы, малолетние сироты и т. п. Печаткин не отказывался ни от одного чистого дела -- это было его принципом. Иногда приходилось ему самому вносить и судебные пошлины и оплачивать гербовые марки, а погашение этих расходов предполагалось потом, когда дело будет выиграно. Не раз случалось так, что даровой клиент, выиграв процесс, скромно исчезал. -- Вот ты всегда так, Григорий Иваныч,-- корила Анна Николаевна.-- Тебя и клиенты не будут уважать, зачем дешево берешь. Вон другие адвокаты на своих лошадях ездят, дома наживают. -- Что же, всякому свое, Аня. Я не умею драть с живого и мертвого... Такой уж характер. Ты могла бы упрекать меня, если бы я кого-нибудь обманул, а если меня надувают, так это еще ничего... Я честно исполняю свой долг. Да... -- Толку-то от этого мало, Григорий Иваныч. Другие-то... -- Женщина, перестань... Пренебреги. В сущности, Анна Николаевна мало знала положение дел мужа, как это было и раньше. Григорий Иваныч не любил, чтобы его расспрашивали, и всё делал по-своему. Он всегда был доволен настоящим, а теперь в особенности. Всего откровеннее Печаткин был с посторонними, как дедушка Яков Семеныч или Володя Кубов. Последний теперь заходил довольно часто и подолгу разговаривал с Григорием Иванычем. -- Странная вещь наша жизнь, Володя,-- часто говорил Печаткин в каком-то тяжелом раздумье.-- Живешь-живешь, а всё равно еще и не начинал жить. Всё чего-то ждешь... Вот завтра это настоящее начнется, а сегодня это только так, между прочим. Тебе это странно слышать, Володя, а когда будет сорок лет, тогда и поймешь. И с работой тоже... Я всю жизнь проболтался ни за грош и только теперь вышел на настоящую дорогу, а прежней-то силы и нет. Сам чувствую, что то, да не то... Вот ты, молодой человек, готовься на частного поверенного. -- Нет, я сначала учителем буду... -- Это не мешает. Сначала учителем поработаешь, а потом. адвокатурой займешься. Хорошее дело, если к нему порядочного человека приставить. И, вообще, нужно по-американски жить: в одном месте сорвалось -- ищи в другом... И никогда не унывай. Нам недостает предприимчивости, а дела не переделаешь. Поверь мне... С Кубовым Григорий Иваныч любил вести душевные разговоры больше, чем с кем-нибудь другим. -- Устал я, Володя.-- Что-то вся моя машина испортилась... Читаю другое прошение, а сам ничего не понимаю. Старость, видно, подходит... Потом ночью спать не могу. Вообще, нехорошо. Ужо, летом отдохнем. Но отдохнуть Григорию Иванычу так и не удалось. Он серьезно заболел на четвертой неделе великого поста, хотя домашним ничего и не сказал. Болела грудь, томил по ночам кашель, кружилась голова, не было аппетита -- одним словом, скверно. Однажды утром у Григория Иваныча хлынула кровь горлом. Он никому ничего не сказал и отправился к одному молодому доктору. -- Вы уж мне всю правду скажите, молодой человек,-- предупредил он доктора.-- Старым врачам я не верю... Очень уж они изоврались. -- Вы семейный человек?-- пытливо спрашивал доктор. -- Да, но от этого мне не легче... Смерти я не боюсь, а желаю знать только правду. Об одном прошу: ничего не скрывайте... Доктор долго и внимательно его исследовал, выстукивал, зыслушивал и, наконец, проговорил: -- Вы мне не нравитесь... -- Никакой надежды?.. -- То-есть как это вам сказать... Конечно, бывают случаи, когда ткань легкого рубцуется... -- Попомню. Благодарю вас... Прощайте. Кстати, сколько я могу протянуть в счастливом случае? -- Как вам сказать: ну, месяц... гложет быть, недель шесть. -- Еще раз: благодарю. Я из неудачников, молодой человек, и пора кончить свою житейскую арифметику. Болезни последовательнее, чем наша глупая жизнь... Дома Печаткин никому не сказал о своем положении, хотя Анна Николаевна и заметила, что он смотрит на неё как-то особенно. Всё свое время теперь Печаткин проводил с детьми. Большую часть дня он лежал на диване. Особенно любил он девочек, Любу и Катю. -- Миленькие мои девочки, как-то вы жить будете...-- грустно повторял Печаткин, наблюдая своих любимиц. -- А что, папа?-- спрашивала бойкая Любочка.-- Будем жить, как другие живут. Да еще лучше проживем. Вот увидишь. Мы хорошие... -- Да, да... А хорошему-то человеку, голубчик, и мудрено жить на свете. Катя, ты запомни это... -- Запомню, Григорий Иваныч... -- Да, запомни, девочка. Будешь большая, будешь умная, еще труднее покажется... Но, как бы вам скверно ни было, помните всегда одно, что найдутся люди, которым еще хуже. Печаткин любил говорить с детьми именно в такой отвлеченной форме, и они по-своему понимали его. Кате Клепиковой нравился самый тон таких разговоров, потому что один Григорий Иваныч умел говорить так душевно и вместе торжественно. Из посторонних ежедневно посещали больного Кубов и монастырский дьякон. Григорий Иваныч чувствовал себя точно лучше в их присутствии и даже мог шутить. Утром дети были в гимназии, и больной был рад добродушной болтовне дьякона. -- Как ты думаешь, скоро я умру?-- спросил однажды Печаткин. -- Не знаю, дотянешь до пасхи или нет...-- так же просто ответил дьякон.-- Скоро умрешь... Печаткин как будто смутился и посмотрел на Кубова, присутствовавшего при этой сцене, испуганными глазами, а потом оправился и даже улыбнулся. -- А как жить хочется...-- проговорил он, откидываясь на подушки.-- Именно только больные в полной мере оценивают жизнь. Дьякон, похороните меня в общине... Там хорошо. Место высокое, внизу Лача... Монашки будут служить... колокольный звон... и так тихо-тихо всё кругом... Зачем бояться смерти? Всё равно, нужно же когда-нибудь умирать... Не два века жить. Никто в семье не подозревал, что Григорий Иваныч так опасен, да и сам он в последнее время проникся какой-то уверенностью, что останется жив. Только бы до весны дотянуть. Пасха в этом году была поздняя, так что ездили уже в летних экипажах, что в Шервоже случалось очень редко. Снег оставался только в оврагах; лед на Лаче посинел и вздулся, точно река вспухла. Прилетели скворцы. Григорий Иваныч умер на второй день праздника, ночью, когда все спали. Это было настолько неожиданно, что все как-то растерялись, особенно Петр Афонасьевич и дедушка Яков Семеныч, которые готовились к рыболовному сезону и в последнее время бывали у Печаткиных редко. Анна Николаевна совсем потеряла голову и всё повторяла: -- Что теперь с Гришей будет?.. Ах, боже мой, боже... Гриша ходил такой бледный и всё молчал. Маленькая Соня плохо понимала, что случилось, и больше всего была занята своим черным платьем с плерезами. Сильнее всех плакала Любочка. Она точно разом выросла и сделалась такой серьезной. Марфа Даниловна много помогала своим женским трудом в печальные дни, пока покойник оставался дома. Она на время взяла в руки хозяйство и вообще распоряжалась всем. Познакомившись во всех подробностях с положением дела, Марфа Даниловна убедилась только в одном, что Печаткины остались нищими. Это её и возмущало и приводило в негодование. Что с ними теперь будет? Григория Иваныча она всегда уважала, хотя во многом и не могла согласиться с ним. -- Что только и будет...-- повторяла Марфа Даниловна, качая головой. -- Бог не оставит сирот,-- уверенно повторял дедушка Якое Семеныч.-- Добрая душа был Григорий Иваныч, не сребролюбец, ну, бог и пошлет сиротам за его доброту. Деньгами-то всего не купишь... Хоронили Григория Иваныча на кладбище монастырской общины. Стоял такой хороший солнечный весенний день. В сосновом лесу так задорно чирикали прилетевшие весенние птички. С крыш капала вода. Снегу оставалось совсем мало. Отпевал о. Евгений и дьякон о. Семен. Последний устроил так, что пел целый хор монашек. Катя Клепикова присутствовала еще в первый раз на похоронах близкого человека. На неё произвела сильное впечатление вся церемония, особенно же трогательные мотивы похоронного пения. Но больше всего её поразило то, как служил так еще недавно смешивший их о. Семен. Это был совсем другой человек... У Кати захолонуло на душе. когда густой дьяконский бас дрогнул и порвался: "О блаженном успении"... Дальше Катя плохо помнила, как из церкви выносили гроб, как опускали его в могилу, как застучала земля о гробовую крышку. Она опомнилась только в келье сестры Агапиты, которая отпаивала её водой. В первую минуту Кате показалось, что она умерла и что это её похоронили. -- Милочка, успокойтесь...-- ласково уговаривала её сестра Агапита.-- Вам сделалось дурно там... на кладбище... Не следовало брать такую нервную девочку на похороны. Катя горько расплакалась, припомнив всё случившееся с самыми яркими подробностями. Ах, какой хороший был Григорий Иваныч... Сестра Агапита что-то говорила ей, гладила по головке и всё время не спускала глаз с горевавшей девочки. -- Он был такой славный...-- повторяла Катя.-- И Анна Николаевна славная, и Любочка... Они бедные теперь. Мама говорит, что у них ничего не осталось. А Гриша в гимназии учится... Послушница в островерхой шапочке подала самовар и банку с вареньем. Катя едва могла выпить чашку пустого чаю. Потом на неё напала какая-то жажда высказаться. Немного успокоившись, она рассказала сестре Агапите всё, что только могла припомнить: какой был добрый Григорий Иваныч, как они праздновали поступление мальчиков в гимназию, как он готовил её с Любочкой к экзамену, как хорошо говорил и т. д. Это была горячая детская исповедь, и сестра Агапита несколько раз принималась целовать свою маленькую гостью со слезами на глазах. -- Добрый человек -- самое лучшее, -- несколько раз повторяла она. -- Что же это я так болтаю с вами обо всем?-- спохватилась Катя, когда уже и рассказывать было не о чем.-- Вы подумаете, что я такая болтушка... Я это только сегодня... -- Ничего, ничего, милочка, я тебя понимаю,-- успокаивала сестра Агапита, с тяжелым вздохом наблюдая встревоженные детские глаза.-- У меня было четверо вот таких девочек... -- А теперь где они? -- Там... на небе... Сестра Агапита показала Кате фотографию своих умерших детей и еще раз её поцеловала. -- Моя старшая дочь была бы теперь такая же, как вы...-- повторяла она.-- У ней такие же волосы... Ей было уже семь лет. И звали её тоже Катей... Вы мне её очень напоминаете, моя радость. В свою очередь, Катя могла бы сказать, что, как это ни странно, сестра Агапита напоминала ей Григория Иваныча. В чем заключалось это сходство -- сейчас она не могла бы сказать, и только впоследствии узнала, что все хорошие люди походят друг на друга. Кате очень нравилась келья сестры Агапиты, такая маленькая, уютная и тихая. На окне стояли простенькие цветочки, в одном углу этажерка с книгами, в другом столик, на полу коврик своей монастырской работы, за низенькой ширмочкой простая деревянная кровать -- ничего страшного, что говорило бы об отшельничестве и монастырском обете. Катя была бы совершенно счастлива, если бы у неё была именно такая комната. -- Мне очень у вас нравится...-- призналась Катя на прощанье. Сестра Агапита только тяжело вздохнула. Смерть Григория Иваныча в жизни Любочки и Кати являлась живой гранью, навсегда отделившей беззаботное детство от сознательного существования. Дорогой человек продолжал жить и за могилой, напоминая постоянно, насколько велика и ответственна наша жизнь как в большом, так и в малом.

XIII

XIV

Петушок не хотел учиться. Он хитрил, обманывал, притворялся больным и вообще вел себя отвратительно. Но у Марфы Даниловны проявилась какая-то болезненная нежность к своему последнему чаду, и она с чисто-материнской логикой обвиняла во всем Катю. Конечно, Катя не умеет заниматься с братом. Отчего же Соня у Печаткиных учится отлично? Вот Любочка смеется постоянно и учится в гимназии хуже, а с сестрой умеет заниматься. Сначала Катя спорила, потом плакала и только под конец поняла, что есть вещи и положения, когда ни спорить, ни плакать не следует. Откровенная несправедливость матери в данном случае служила ярким доказательством. Петушок торжествовал и даже показывал язык своей учительнице. Единственным человеком, который понимал положение Кати и входил в него, был Гриша Печаткин. Он уже два года давал частные уроки и успел за это время наметаться в практике педагогики. -- Ничего, это переходный возраст,-- успокаивал он Катю.-- А потом всё пройдет... Марфа Даниловна только повторяет ошибки чересчур нежных матерей. Петр Афонасьевич держал сторону Кати, но открыто не смел вступиться за неё. Катя это чувствовала, и ей делалось как-то больно за отцовское малодушие. Сережа относился к семейным дрязгам свысока. -- Ах, отстаньте вы от меня с этими пустяками!
– - говорил он, делая отчаянную гримасу.-- У меня своего дела по горло... Конечно, всегда виноват плохой учитель, а не плохой ученик. Дети, которые хорошо учатся, не нуждаются в репетиторах. Дома Сережа вообще держал себя большим дипломатом и очень тактично принимал сторону матери. Марфа Даниловна даже краснела от удовольствия. Затем фонды Сережи поднялись на неизмеримую высоту благодаря его первому уроку. Он в седьмом классе нашел себе урок у Гавличей и с торжеством принес матери первые заработанные собственным трудом пятнадцать рублей. После поступления в гимназию это было настоящим событием. Марфа Даниловна даже расплакалась от радости. -- Да, это, брат, того...-- в раздумье проговорил Петр Афонасьевич, расстроганный успехом Сережи.-- Я десять лет прослужил на почте, а потом уж мне пятнадцать рублей жалованья назначили. Да, это, брат, того... -- И то уж совсем вытянулись с ученьем-то,-- жаловалась Марфа Даниловна, опасливо пряча деньги в какой-то дальний угол. -- Вот у нас Катя тоже скоро будет уроки давать,-- ласковс говорил Петр Афонасьевич, заметив пристыженное лицо дочери.-- Денег у нас будут бугры... -- Ну, это еще Андроны едут с Катиными-то деньгами,-- не без ядовитости ответила Марфа Даниловна. -- Какие тут Андроны: вот выучимся -- и будем уроки давать. Кате, действительно, было совестно, точно она была виновата, что не могла ничего зарабатывать. Радость матери по случаю первых Сережиных заработков показалась ей обидной до слез, как невольный намек на то, что она даром ест чужой хлеб. Девочка знала цену деньгам и то, как трудно приходилось иногда Марфе Даниловне изворачиваться на сорок рублей жалованья. Всё это было так; но ведь она-то ничем не виновата... В душу Кати закрадывалось нехорошое чувство, которое проходило только благодаря доброте отца. У Петра Афонасьевича всегда находилось для неё какое-нибудь ласковое словечко, и он, потихоньку от жены, был особенно внимателен к Кате. Вообще, в семье Клепиковых чувствовалась какая-то скрытая тяжесть, как результат отчаянной борьбы с обступавшей со всех сторон нуждой. Отдыхала душой Катя только у Печаткиных. У них, благодаря какой-то неисчерпаемой доброте Анны Николаевны, точно дышалось легче. Да и экономическое положение, положим, было лучше. Гриша зарабатывал уже около сорока рублей в месяц, потом Любочка получала земскую стипендию, и наконец кое-что оставалось от квартирантов. Вообще, дела шли недурно, и призрак голодной нужды на время исчез. Катя любила бывать у Печаткиных и даже немножко хитрила, ссылаясь иногда на желание проведать дедушку Якова Семеныча. Она любила приходить к вечернему чаю, когда вся семья была в сборе и Гриша возвращался со своих уроков. Анна Николаевна разливала чай, Яков Семеныч попыхивал своей трубочкой, а молодежь по обыкновению о чем-нибудь спорила. -- И что вы только делите?-- откровенно удивлялась Анна Николаевна.-- Точно наследство получили... А то молодые петухи так же петь учатся. Анна Николаевна была права: подраставшая молодежь, действительно, получила громадное духовное наследство, которое черпала полной рукой из книг и журналов. Гимназисты были совсем большие и говорили о таких серьезных вещах, как, например, выбор специальности. В этих спорах принимал участие и Сережа Клепиков, хотя и относился ко многому свысока, в ироническом тоне. Кате не нравился именно этот тон разочарованного большого человека, особенно, когда Сережа покровительственно разговаривал с Любочкой. Девочки больше молчали, подавленные нахлынувшей ученостью недавних буянов и драчунов, и только Катя изредка решалась вставить словечко. Она по ночам старалась читать те умные книги, о которых говорили и спорили. И здесь для неё главным советником явился Гриша, относившийся к ней с каким-то братским участием. Их связывали общие воспоминания, и часто Гриша, замолчав среди шумного спора, говорил Кате: -- Ах, жаль, что старик так рано умер... Таких людей немного. И чем дальше, тем сильнее мне его жаль. В частности, трудно было сказать, о чем спорили и из-за чего горячились молодые люди -- спорили решительно обо всем, начиная от отвлеченных вопросов и кончая самыми обыденными вещами. Самым лучшим в этих спорах, иногда смешных со стороны, была пробуждавшаяся жажда к знанию, к самостоятельной работе мысли, к серьезному товариществу. Анна Николаевна узнала, что на свете существовали Сократ и Дарвин, Марк Аврелий и Шопенгауэр, крестовые походы и позитивизм, вопросы этики и телефоны, утилитаризм и война за освобождение негров в Америке, и т. д., и т. д., и т. д. Всё подвергалось критике, самой строгой и беспощадной, точно в квартире Анны Николаевны заново перестраивали весь мир. -- Молодое пиво играет,-- говорил дедушка Яков Семеныч.-- Только вот не люблю я этих заграничных слов... Большой от них вред может быть. Да... В нашем военном деле они годны, нельзя без них, а штатским людям совершенно не надобны. За эти самые заграничные слова и того, по шапке... Тоже отлично понимаем. -- Григорий Иваныч, покойничек, постоянно их говорил... Любил всё мудреное. Так в другой раз скажет, что даже страшно сделается. А нынче вон и девчонки совсем бесстрашные растут: что гимназисты, то и они. Вон моя Люба что мне говорит недавно: "Мама, нынче женский вопрос и равноправность, и я пуговиц Грише больше не буду пришивать". А я ей и ответить по-настоящему не умею. -- Да, женский вопрос, это точно... гм... А я люблю их, девочек: всё у них так быстро да по-молодому, чуть что, и вскипела... Погодите, Анна Николаевна, дайте срок. Чуть выровнятся -- они еще не такие заграничные слова заговорят. Нельзя же им не соответствовать... Славные девчурки! Катя и Любочка скоро поняли, что для них женский вопрос самое главное, и сосредоточили на нем всё свое внимание. Конечно, много хороших теорий, умных слов и красивых фраз, а всё-таки суть жизни в нём, в этом роковом женском вопросе. Девочки инстинктом понимали то, что было совершенно недоступно мальчикам. Вопрос о личном счастье незаметно выдвигался на первый план. Это был поворотный пункт, на котором они расходились, не давая даже себе определенного и ясного отчета. Сидя в гимназии, Катя часто с сожалением смотрела на богатых товарок по классу, которым еще так недавно завидовала. Да, они, бедненькие, никогда не испытают того хорошего, что она переживала сейчас. Сказывалась хорошая бедная гордость и здоровое чувство. Вот, например, белокурая толстушка Женя Болтина или красавица Клочковская -- что они переживали сейчас, о чем говорили, чем интересовались?.. Круг их интересов суживался той богатой средой, в которой они вращались, и будущее вперед было известно: богатый красивый жених и богатое праздное существование. В выпускном классе Кате нравилась высокая стройная гимназистка с тонким классическим профилем, Шура Горохова, а потом две сестры Парфеновы, писаные русские красавицы. Ей иногда страстно хотелось поговорить с ними по душе, поделиться тем, что её занимало и мучило, и узнать самой, что они думают, но сближению мешала обычная сдержанность Кати, и она только съеживалась. -- Эти богачки умеют только нос задирать,-- ворчала Любочка.-- Им и отметки учителя лучше ставят... -- Перестань, Любочка, врать. Как тебе не стыдно! Ведь ты сама отлично знаешь, что это неправда... -- Нет, верно!-- спорила Любочка,-- она тем сильнее спорила, чем больше была неправа.-- Например, Клочковская? Ей русские сочинения пишет гувернантка... Да, да, да!.. Она только перепишет с грехом пополам... Я всё знаю. Как все слишком легко увлекающиеся натуры, Любочка в своих симпатиях и антипатиях постоянно пересаливала и никак не могла удержаться на уровне обыкновенной справедливости. Катя никогда не могла понять этих постоянных взрывов и быстрых переходов от одного настроения в другое. Та же Любочка, через пять минут после обличения богатых гимназисток, говорила со вздохом: -- Когда буду давать уроки, первым делом куплю себе ботинки в шесть рублей... Мне больше ничего не нужно, но хорошие ботинки... ах, это такая прелесть, такая прелесть! -- Любочка, стыдись... Ведь ты любишь проповедывать совсем другое и осуждаешь роскошь. -- Да, всё, кроме хороших ботинок... Мне так немного нужно. Знаешь, Катя, за Женей Болтиной ухаживает Гавлич. -- Опять нам до этого нет никакого дела. Мне не нравится самое слово: ухаживает... В нем что-то такое обидное, грязное. Вообще ты болтаешь глупости... -- Ведь я и не претендую на ум... Я простая кисейная барышня -- и знать больше ничего не хочу. Да, кисейная, кисейная, и все кисейные барышни должны носить хорошие ботинки. Катя только пожимала плечами, а Любочка повторяла свои глупости с каким-то особенным ожесточением, так что у неё выступали слезы на глазах. Вообще Любочку почему-то раздражало самое присутствие Кати, чего последняя никак не могла понять. Любочка начинала придираться к старой подруге, говорила дерзости и вела себя самым несносным образом, как взбалмошная и глупая девчонка. Катя сначала не придавала никакого значения этим выходкам, но потом ей пришлось раскаяться. Любочка кончила тем, что серьзно рассорилась с ней и рассорилась из пустяков. Это происшествие случилось в квартире Печаткиных именно за чаем, когда все были в сборе. Разговор шел о реформации. Любочке почему-то вздумалось отстаивать католицизм. -- Я была у немцев в кирке: скучища страшная!-- уверяла ена всех.-- А в костеле мне нравится... Орган играет, прекраеное пение... Если бы я не была православной, непременно сделась бы католичкой. Все католики так вкусно молятся.. -- Любочка, какая у тебя странная манера говорить не то, что ты думаешь,-- заметила Катя.-- И слова глупые: вкусно молиться нельзя. Любочка вся вспыхнула, как огонь. Она несколько мгновений сидела с раскрытым ртом, а потом обрушилась на Катю целым потоком обвинений. -- Значит, по-твоему, я вру? да?.. -- Нет, я этого не сказала. -- По-твоему, я глупа, как чучело гороховое? да?.. -- И этого я не говорила... -- Знаю, знаю, я всё знаю... Вы все меня считаете дурочкой. Вступился Гриша и окончательно испортил всё дело. Любочка расплакалась и заговорила уже совсем непонятные вещи. -- Вы меня все презираете и ненавидите... да! Пусть Катя говорит умные слова, а я останусь дурочкой... да! А еще проповедуете равноправность.. Я сама всех вас ненавижу и презираю... всех до одного!.. Гимназисты решительно не понимали, что сделалось с Любочкой, и потихоньку ушли в свою комнату. Любочку пробовали уговаривать Анна Николаевна и Яков Семеныч, но и это ни к чему не привело. Она теперь сосредоточила всю свою ненависть на Кате. -- О, я тебя отлично знаю!-- повторяла она, всхлипывая.-- Ты постоянно хитришь и притворяешься... Тебе нужно, чтобы я была глупой. Да... А я всё вижу и всё понимаю. Ты еще не успела подумать, а уж я вижу. Вообще разыгралась глупая и обидная сцена. Катя понимала только одно, что было что-то недосказанное и более серьезное, чем могло показаться постороннему человеку. Любочка была всегда искрения и просто не умела лгать. Анна Николаевна и Яков Семеныч понимали то же самое, хотя открыто и не высказывали. Во всяком случае, многолетние и такие хорошие отношения порвались как-то разом, и порвались обидно. Катя уходила из квартиры Печаткиных с самым тяжелым чувством и всю ночь проплакала. У неё оставалась одна надежда, что Любочка одумается. Но и эта надежда разлетелась дымом. Когда Катя пришла на другой день в гимназию, Любочка пересела на другую парту и сделала вид, что не замечает её. Катя перестала бывать у Печаткиных. Потянулись скучные, однообразные дни. Нападала тоска. Было еще неудобство, которое ставило Катю в неловкое положение, именно мать могла спросить, почему она не бывает у Анны Николаевны. Но Марфа Даниловна упорно молчала, делая вид, что так должно быть. Катя догадалась, что во время классов у них, вероятно, была Анна Николаевна и, конечно, всё рассказала. Зато теперь чаще стал бывать Гриша Печаткин, заходивший к Сереже. Но Катя упорно избегала встреч с ним и упорно отсиживалась в своей комнате. Ей очень хотелось видеть его, и вместе она не могла сделать для этого ни одного шага -- это было какое-то двойное чувство, которое и мучило её и почему-то доставляло почти радость.

XV

Размолвка с Любочкой произошла перед масленицей. Время для Кати потянулось ужасно медленно, особенно великий пост. Катя как-то вся ушла в себя и целые дни проводила за книгой. Кстати близились экзамены. Пасха была поздняя, и до экзаменов оставалось немного времени. У себя в классе Катя держалась тоже особняком, и её начинало тяготить однообразие гимназической жизни, чего раньше не было. Вообще, в ней происходила какая-то глубокая внутренняя перемена, еще не выяснившаяся для неё самой. -- Какая-то бесчувственная сделалась,-- жаловалась на неё Марфа Даниловна мужу.-- Ты её как-нибудь побрани, может отойдет. Я ей пробовала говорить, а она только молчит. Смотрит прямо в глаза и молчит... -- Ну, уж спасибо, матушка... За что же я её стану бранить?.. -- Твоя дочь-то... -- И будет моя. Сама отойдет... Для Кати этот период смутного раздумья закончился неожиданной катастрофой. Был урок закона божия. Отец Евгений по обыкновению ходил по классу, придерживая расходившиеся полы своей полинявшей рясы. Он что-то рассказывал из деяний апостольских. В классе было тихо. Катя не слушала урока и потихоньку читала под партою книгу. Она так увлеклась этим запретным плодом, что не заметила, как её новая подруга по парте Парадизова толкнула её локтем -- это было предупреждение. Когда Катя подняла глаза, перед ней стоял о. Евгений. Он молча протянул свою исхудавшую руку к книге, но Катя быстрым движением спрятала её в парту. Произошла красноречивая немая сцена. На выручку о. Евгению подоспела Поликсена Карловна. -- M-lle Клепикова, позвольте книгу, которую вы сейчас читали,-- заявила она, краснея от волнения.-- Вы знаете, что в классе нельзя читать. Позвольте книгу. Катя упрямо молчала и смотрела прямо в глаза Поликсене Карловне. Это окончательно взорвало последнюю. -- Кажется, я с вами говорю?-- громко повторила Поликсена Карловна, взволнованно подвигаясь всё ближе. -- Берите сами, если это вас интересует...-- ответила Катя с самым обидным спокойствием. Поликсена Карловна выхватила из парты несчастную книгу, как выхватывают из печи горячий уголь, и с торжеством подала батюшке. О. Евгений взял книгу, развернул её и в ужасе закрыл свои добрые глаза -- это был "Дон-Жуан" Байрона. Поликсена Карловна тоже успела прочитать заголовок книги и тоже в ужасе отступила от m-lle Клепиковой, как от зачумленной. -- Теперь вы довольны?
– - спросила Катя и спокойно села на свое место. Поликсена Карловна оторопела от этой двойной дерзости. -- Как вы смеете садиться, когда с вами говорят старшие?-- проговорила она, охваченная ужасом.-- Как вы смеете?.. Я... я... -- Оставьте меня...-- ответила Катя, вызывающе глядя на батюшку и на Поликсену Карловну.-- Это моя книга, и я могу её читать. Класс притих в ожидании бури, а Поликсена Карловна только взмахнула своими полными руками и, как бомба, полетела с книгой к начальнице. Когда она уже была в дверях, в классе раздалась отчетливо фраза: -- Удивляюсь, что этим синявкам нужно от меня... Поликсена Карловна оглянулась, посмотрела на о. Евгения, как свидетеля новой дерзости, и понеслась дальше, держа проклятую книгу двумя пальцами, точно боялась заразиться. Отец Евгений, пошатываясь отошел к своему учительскому столику, сел и закрыл лицо руками -- он делал это только при сильном волнении. Да, пришел враг и посеял плевелы... Да, пришел враг и исхитнл лучшую овцу из стада. Молодая невинная душа погибала, и он чувствовал себя бессильным. Он видел этот ожесточенный взгляд, застывшее в прекословии детское лицо и чувствовал себя виноватым; его слова падали на каменистую почву и не дали всхода. Да, пришел враг и показал, что он не делатель вертограда и не сеятель доброго семени. -- Катя, что ты наделала?!-- в ужасе шептала Парадизова.-- Ты с ума сошла... Опомнись! -- Оставь меня...-- сухо ответила Катя, глядя на дверь. Лицо у неё было такое бледное, и только глаза светились странным вызывающим блеском, да губы слегка вздрагивали. В классе царила мертвая тишина. Все взгляды были устремлены на дверь. Ожидали появления самой начальницы в сопровождении Поликсены Карловны, но вошла худенькая Евгения Александровна, окинула грозным взглядом весь класс и жестом пригласила Катю следовать за собой. Катя покорно пошла за ней, как-то странно улыбаясь. Начальница Анна Федоровна куда-то хотела ехать и стояла посредине своего рабочего кабинета в летней накидке с зонтиком в руках. Поликсена Карловна горячо повторяла ей уже в третий раз всё, что случилось. Она несколько преувеличила дерзость Кати и непременно желала, чтобы Анна Федоровна в полной мере почувствовала всю громадность происшествия. -Это деморализует весь класс!-- повторяла она, с трудом переволя дух. Евгения Александровна оставила Катю в маленькой гостиной, выходившей окнами в сад. Одно окно было растворено, и в него были видны липы и березы, только что распустившиеся мягкой зеленью. Целая волна ликующего света заливала гостиную, так что больно было смотреть. Анна Федоровна жила очень скромно, но Кате эта гостиная показалась преддверием какого-то рая. Тут были и ковры, и мягкая мебель, обитая шелком, и цветы, и маленькие столики с безделушками. Девочка еще в первый раз видела всю эту роскошь и вдруг почувствовала себя такой маленькой, ничтожной, как запятая в большой книге. -- Пожалуйте, m-lle Клепикова,-- с убивающей торжественностью пригласила Евгения Александровна маленькую преступницу в кабинет. Когда Катя вошла, её поразило больше всего то, что там уже был батюшка о. Евгений. Он должен был пройти мимо неё -- другого хода не было, и она его не заметила. Поликсена Карловна в четвертый раз начала свой рассказ, напрасно стараясь сохранить официально-холодный тон... Анна Федоровна наблюдала виноватую ученицу своими спокойными добрыми глазами и время от времени переводила их на о. Евгения. Батюшка чувствовал себя очень смущенным, точно он один был во всем виноват. -- Весь класс слышал, как m-lle Клепикова назвала всех классных дам синявками!
– - патетически закончила свою речь Поликсена Карловна и сделала брезгливый жест. -- Очень печально, очень печально...-- повторяла Анна Федоровна, покачивая головой.-- Вот именно такой выходки я не ожидала от m-lle Клепиковой. Да, я не ожидала именно от вас, m-lle Клепикова... Мне так тяжело было слышать всё то, что сейчас рассказывала Поликсена Карловна. Но эти слова кротости не произвели на Катю никакого впечатления, она только плотнее сжала губы и посмотрела на Анну Федоровну своим вызывающим взглядом. Именно этот взгляд неожиданно смутил начальницу, и она забыла приготовленное внушение. Пробормотав что-то, Анна Федоровна бессильно опустилась в кресло. -- Вам дурно, Анна Федоровна?
– - засуетились классные дамы, отыскивая графин с водой. -- Нет, ничего...-- устало ответила начальница, не желая выдать своей слабости.-- Да, ничего. Мне нужно поговорить серьезно с этой девочкой... Классные дамы и о. Евгений вышли из кабинета. Кате вдруг стало жутко. Ей невыносима была наступившая тишина, нарушаемая только монотонным постукиванием маятника, точно он работал у неё в голове. Она машинально оглянула кабинет, ничего не видя. Где-то на улице резко трещали катившиеся по мостовой экипажи, и Кате хотелось их остановить. Её раздражал этот бессмысленный треск, как и наступившая пауза. А начальница продолжала сидеть в своем кресле, опустив глаза и что-то обдумывая. -- Катя, подойди сюда... ближе...
– - тихо проговорила она наконец. Девочка нерешительно сделала несколько шагов и остановилась у маленького столика, придвинутого к письменному столу. Она чувствовала, как у неё холодеют пальцы и голова начинает тихо кружиться. -- Нет, еще ближе... вот сюда... Анна Федоровна взяла девочку за руки и притянула совсем близко к себе. Катя почувствовала запах тонких духов от её платка, лежавшего на маленьком столике. Потом их глаза встретились... -- Катя, ведь ты сейчас, вот минуту назад могла сказать и мне дерзость!
– - прошептала старушка грустным голосом.-- Да? И сказала бы при всех... да? Ты нездорова, голубчик, у тебя такой дурной вид... Давно это с тобой... Анна Федоровна обняла девочку свободной левой рукой и заговорила своим обыкновенным голосом: -- Ведь ты любишь батюшку? да?.. И Поликсену Карловну? Ведь ты понимаешь, каким тяжелым трудом она зарабатывает себе хлеб?.. И я уверена, что ты никогда не желала их оскорблять... Я убеждена в этом. Когда ты будешь совсем большой женщиной, то поймешь, почему всё так случилось, а сейчас я не могу тебе этого объяснить,-- поймешь и то, почему я могу говорить с тобой совершенно спокойно, а Поликсена Карловна волнуется. Да, в свое время всё будет... А сейчас мне просто жаль тебя, как пожалела бы добрая бабушка. Вместе с тем, я не могу оставить тебя не наказанной: ты оскорбила Поликсену Карловну. Нужно быть справедливым прежде всего... Лицо Кати судорожно вздрогнуло, а из-под опушенных ресниц посыпались крупные слезы. Ласковые слова Анны Федоровны точно схватили её за сердце: старушка своей любящей душой угадала творившуюся в этом детском сердце великую тайну, ту тайну, о которой не догадывалась и сама Катя. Девочка с неожиданной смелостью обхватила обеими руками шею Анны Федоровны и молча прильнула своим заплаканным лицом к этому сморщенному лицу, улыбавшемуся своей хорошей, печальной улыбкой. -- Милая... родная Анна Федоровна, я сама не знаю, как всё это вышло... А сейчас понимаю только одно, что больше всех огорчила вас. Ведь я всех так люблю... а всех больше вас... -- Хорошо, хорошо.... Иди и позови сюда Поликсену Карловну,-- спокойно ответила Анна Федоровна, вытирая на своем лице чужие слезы. Катя отправилась в гостиную, где Поликсена Карловна ходила одна. Ей хотелось здесь наедине извиниться предварительно, но классная дама взглянула на неё с таким презрением, что этот порыв замер в зародыше. Когда они вернулись в кабинет, Катя искренним тоном просила извинения. Классная дама мельком взглянула на молчавшую Анну Федоровну, потом на заплаканное лицо грубиянки и ответила: -- Я слишком уважаю себя, m-lle Клепикова, чтобы сердиться на вашу неприличную выходку... Всё зависит от Анны Федоровны. -- M-lle Клепикова сознает свою вину и извинится перед вами на глазах всего класса,-- проговорила Анна Федоровна.-- Нужно быть справедливым... Теперь, m-lle Клепикова, вы можете итти в класс и сделаете всё, что вам скажет ваша собственная совесть. Когда Катя вышла из кабинета, Анна Федоровна с оживлением прибавила: -- Эта Клепикова очень хорошая девочка, но она не совсем нормальна, Поликсена Карловна... Не мешайте ей примириться самой с собственной совестью. Да... У неё золотое сердце, а это дороже всего. Чем мы строже её накажем, тем будет лучше для неё. Поликсена Карловна, хотя и была очень добрая особа, но её несколько обидело это исключительное внимание к грубиянке. Помилуйте, "девочка", "золотое сердце", "примириться с собственной совестью" и т. д. Их в классе пятьдесят человек, и каждая будет позволять себе разные выходки. Благодарю покорно... Анна Федоровна поняла эти тайные мысли и тихо прибавила: -- Вы не обижайтесь на меня, Поликсена Карловна... Припомните, как вы сами были такой же девочкой, как эта Клепикова, и я, право, не вижу причины из простой глупости переходного возраста делать целую историю. Надеюсь, вы меня понимаете... -- О, я исполняю свой долг, Анна Федоровна... Этот ответ не понравился начальнице, но она промолчала. Катя с такой же искренностью повторила свои извинения перед классом, так что правосудие получило полное удовлетворение. Когда, после окончания уроков, она собирала свои книжки, к ней подлетела Любочка и без всяких предисловий бросилась на шею. -- Катя, миленькая, как я боялась за тебя...-- шептала она со слезами на глазах.-- Когда тебя вызвали к начальнице, мне чуть не сделалось дурно. Я так боялась, так боялась, точно сама была виновата во всем... Ведь, если бы я с тобой сидела на одной парте, так ничего бы не было. -- Я не знаю, как всё это вышло, Любочка... А книгу мне всё-таки жаль. -- Ну её совсем, твою книгу!.. Ах, как я рада, что всё кончилось благополучно. Ты не можешь себе представить. Они возвращались опять вместе, как бывало раньше, и Катя почувствовала, что с её плеч точно свалилась гора. Ведь целых три месяца Любочка дулась на неё, не знаю за что... На подъезде встретился о. Евгений. -- Девица, мы еще побеседуем,-- сказал он Кате.-- Как-нибудь в общине встретимся... Сегодня я не совсем здоров, девица. А побеседовать необходимо о многом...

XVI

Готовиться к экзаменам Катя и Любочка уходили в женскую общину. Дома вечно мешали, а там в их распоряжении была келья сестры Агапиты, а затем великолепный сосновый бор, начинавшийся сейчас за монастырским кладбищем. Каждый раз девочки заходили на могилу Григория Иваныча и "приносили жертву", как говорила Любочка, т.-е. клали венки и букетики из весенних цветов. Любочка, такая бойкая и веселая, стихала и старалась скрыть навертывавшиеся слезы. Бедный папа, если б он был жив и мог видеть их совсем больших... Да, они теперь совсем большие и уже носили длинные платья. Любочка, вообще, ужасно боялась смерти и старалась не думать о ней. Первое время Катя стеснялась ходить в общину. По лицу сестры Агапиты она видела, что та знает всё об её истории с Поликсеной Карловной. Предстояло неловкое объяснение, и Катя относилась к сестре Агапите с большой сдержанностью, что последнюю искренне огорчало. Обещанная беседа с о. Евгением произошла в келье. Добрый священник подробно расспросил Катю об её семейном положении, занятиях, знакомых и книгах, которые она читала. -- Да, да, нужно читать: книги -- наши лучшие друзья,-- говорил он своим глухим голосом.-- Только нельзя читать без строгого выбора... Сия книга, послужившая яблоком раздора, является примером. Автор великолепный, несомненно, но несколько односторонен, ибо пачкает воображение. "Сердце чисто созижди во мне, боже",-- сказал пророк. Скажи мне откровенно, что тебе особенно понравилось в сей книге?.. Пугавшее Катю объяснение перешло в душевную беседу. Левочка нисколько не стеснялась батюшки и откровенно рассказала ему вынесенное ею впечатление. Ей нравились стихи, описание картин природы, отдельные мысли, а остальное возбуждало только любопытство и, в сущности, осталось непонятым. -- Знаю, о чем вы говорите, батюшка, но именно это мне совсем не нравится... -- Похвальные рассуждения, но зло имеет опасное качество: отталкивая вначале, оно делается привлекательным впоследстии... Самая маленькая неправда не проходит нам даром. Мы еще побеседуем когда-нибудь потом... Беседа сошла совсем благополучно,и Катя успокоилась окончательно. В солнечные весенние дни заниматься в келье было скучно, точно давили эти монастырские стены. Девочки уходили в сосновый бор, где было так чудно-хорошо и где так легко дышалось, Какие великолепные сосны росли здесь, прямые, высокие, как восковые свечи, и какой-то таинственный шорох там, вверху, где качались мохнатые вершины. Бродить в тени этого векового бора -- что могло быть лучше? Гимназистки до некоторой степени примирялись здесь с бесконечными Генрихами и Людовиками, которых приходилось сейчас зубрить. Тени далекого прошлого точно оживали здесь, под открытым небом, где всё жило и ликовало. А эти старые пни, угловатые камни и бугорки -- как они драпировались мохом и мягкой зеленой травкой. Любочка вечно боялась несуществовавших змей и визжала, как поросенок, когда из-под ног выпархивала какая-нибудь невинная птичка или выползала еще более невинная ящерица. -- Любочка, как тебе не стыдно!
– - сердилась Катя, вздрагивая.-- Перестань кисейную барышню разыгрывать... -- А если я боюсь?.. У них в бору был любимый уголок, с которого открывался вид на всю Лачу и даже можно было в ясные дни рассмотреть Курью. Любочка даже забывала на время свой страх и валялась по траве самым беззаботным образом, хоть и должна была заниматься "проклятой алгеброй". Припадки чувствительности и быстрые переходы душевного настроения всегда служили отличительной чертой Любочкиного характера, а теперь делались иногда просто несносными. Кате часто приходилось переносить от неё и нежности, и попреки, и дерзости. -- Ты какая-то сумасшедшая,-- проговорила ей Катя.-- Это, наконец, просто глупо. Пойми, что так жить нельзя... -- Сама не лучше. Позабыла историю с Поликсеной Карловной? Раз они опять чуть-чуть не рассорились. Дело происходило в монастырском лесу. Катя сидела на моховом диванчике, а Любочка лежала на траве, болтая ногами. Над их головами торжественно шумели сосны, едва пропуская свет, а сквозь сетку ярко-желтых стволов блестела зеркальная гладь Лачи. Катя по целым часам могла прислушиваться к шуму деревьев или наблюдать, как таинственно бродили светлые пятна и полосы. Мечтательное настроение было нарушено Любочкой, которая сначала дурачилась, потом начала придираться и кончила слезами. -- Этакая отвратительная плакса!
– - вырвалось у Кати невольно. А Любочка лежала на траве, уткнув лицо в сложенные руки, и глухо рыдала, так что всё тело вздрагивало. -- Довольно, кисейная куколка... Ну, скажи, ради бога, что это за фокусы? Ведь это, наконец, просто скучно... Любочка подняла на неё свое заплаканное лицо, хотела что-то ответить и только бессильно уронила опять свою голову. -- Никто, никто меня не понимает... -- Очень просто, потому, что и понимать нечего. Просто, блажь... Да ты и запоздала немного: время непонятных натур прошло. Наконец, ты взгляни на себя в зеркало, чтоб убедиться, что к тебе совсем не идет трагический тон. Лицо такое круглое, румяное, и вдруг: "меня никто не понимает"! -- Ах. не то, совсем не то... Ты злая, вы все злые, а мне так тяжело. Если бы ты испытала хоть частичку того, что я переживаю. -- И не желаю. Впрочем, ты, может быть, влюблена... Последнюю фразу Катя говорила ради шутки и была поражена произведенным ей эффектом,-- по Любочке точно выстрелили. Она села, огляделась кругом, точно не могла проснуться, и заговорила совершенно другим тоном. -- Нет, зачем это глупое слово: влюблена? Оно опошлено и сделалось вульгарным... Я чувствую, что у меня в душе совершается что-то такое великое и хорошее... Мне даже иногда страшно делается, точно я святая... Всё остальное -- такое маленькое, жалкое, ничтожное, глупое, и ты, Катя, вместе со всем остальным. Понимаешь, мне тебя жаль, как жаль слепого человека. Ведь все слепые и все ничего не видят... Потом на меня нападает какой-то страх, сомнение,-- даже отчаяние, как у человека, который нашел величайшее сокровище и боится потерять его каждое мгновение. Мне кажется, что я хуже всех, мне кажется... ах, нет таких слов, чтобы объяснить, что это такое: можно только чувствовать... -- Послушай, это какие-то стихи... -- Перестань, пожалуйста!
– - шептала Любочка, глядя куда-то неопределенно вдаль.-- Твое остроумие не может меня оскорбить, потому что я так полно себя чувствую. Да, я бываю хорошая и святая, а вы все гадкие, нет -- жалкие... Мне делается иногда так тепло-тепло, и я всё понимаю, решительно всё. Например, что такое твоя история с Поликсеной Карловной? Я одна это понимаю... Никто не видит, а я понимаю, и поэтому я тогда пожалела тебя. И это не заслуга с моей стороны, а простое совпадение настроения... Катя с удивлением слушала и не узнавала прежней Любочки, простенькой и добродушной. Теперь говорила совсем другая девушка, нет,-- женщина. Почему-то Катя даже смутилась и старалась не смотреть в глаза Любочке, точно боялась, что та увидит в ней что-то такое, о чем она даже наедине с собой не решалась удумать. А Любочка смотрела на неё и улыбалась. Чтобы выйти из неловкого положения, Катя хотела отшутиться: -- А где же он, Любочка? Ведь без него такие слова не говорят... -- Есть и он... Да. Иногда мне кажется, что он так близок, ко мне, что даже делается страшно, а иногда я чувствую себя такой одинокой, оставленной всеми, заброшенной. Кругом темно, в голове всё двоится... Знаешь, бывают такие сны, когда по тоненькой жердочке ходишь над пропастью -- и страшно и хорошо. Вскрикнешь от страха, и сейчас же проснешься. Я ведь глупенькая, Катя, и болтаю тебе всё, что думаю. Да, а кто он, по-твоему? -- Ну, уж я этого и не знаю... -- Не знаешь? Ты лжешь... Да, лжешь!.. Знаешь, знаешь, а только притворяешься. Ты хочешь умнее всех быть... Ха-ха!.. А ведь я-то всё вижу... Помнишь, из-за чего тогда я с тобой рассорилась?.. Не догадываешься, а еще умная... Катя отрицательно покачала головой, а Любочка поднялась на ноги, подошла к ней, наклонилась к самому уху и прошептала: -- Я тебя ревновала... да. -- Ты?!.. -- Да, я... Пожалуйста, оставь и не притворяйся. Ты думаешь, что это незаметно, а я всё вижу... всё! -- Решительно ничего не понимаю. -- Так я тебе скажу, если не понимаешь... В голосе Любочки послышались решительные ноты. Она сделала несколько шагов, остановилась и проговорила, отчеканивая каждое слово: -- Ты любишь Гришу, а я... я Сережу... да. Потом Любочка присела, закрыла лицо руками и повалилась на траву, как подкошенная. Катя не проронила ни одного слова, не выдала себя ни одним движением, а только чувствовала, как над ней шатаются сосны, точно пьяные, как серебристая Лача ушла из глаз и как туманом заволокло глаза. -- Ты думала, это незаметно?
– - продолжала Любочка, садясь.-- Незаметно? Ха-ха... Все мы так думаем и только себя обманываем. Даже очень заметно... Я, по крайней мере, сейчас сообразила: если ты выйдешь замуж за Гришу, мне не видать Сережи, как своих ушей, и наоборот. Теперь-то поняла?.. Я уйду тогда в монастырь, как сестра Агапнта... -- Любочка, ты совсем сошла с ума... -- Вот тебе и Любочка! Мы с тобой соперницы, как это бывает в настоящих романах. Жаль, что не принято вызывать на дуэль, а то я застрелила бы тебя. Я злая... гадкая... Любочка сидела на траве, разводила руками и улыбалась, а Катя поднялась и быстро пошла от неё. -- Катя, куда ты? Ответа не последовало. На траве валялась "проклятая алгебра" и деяния бесчисленных Генрихов и Людовиков, побратавшись в общем несчастии. Катя плохо помнила, как она вернулась домой. Она шла в каком-то тумане и боялась оглянуться назад, точно за ней по лятам гнался какой-то призрак. Зачем Любочка всё это говорила?.. зачем? Зачем солнце так ярко светит? Зачем люди ходят, ездят, о чем-то хлопочут и вообще суетятся? Ведь ничего этого не нужно... Со дня этого рокового объяснения Катя опять перестала бывать у Печаткиных под разными предлогами. То голова болит, то некогда, и т. д. Большие, правда, не обратили внимания на эту перемену: мало ли девчонки из-за чего ссорятся,-- пустое место делят. Любочка завертывала несколько раз, но и ей, видимо, было не легко. Посидит, поговорит о каких-нибудь пустяках и на той же ноге домой. -- Что это с вами, Катерина Петровна?
– - спросил раз Гриша Печаткин, встретив Катю на улице.-- Надеюсь, вы не сердитесь на меня? -- С чего вы взяли, что я буду сердиться на вас?
– - резко ответила Катя. -- Да я так... Вы совсем нас забыли. -- Некогда, да и нездоровится. До свидания... Странное чувство охватило Катю: ей страстно хотелось видеть Гришу, а когда он приходил, она не могла сказать ни одного слова и даже отвертывалась от него. Ей хотелось высказать ему так много-много, и вместе она точно ненавидела его. Так прошла вся весна и экзамены. -- Что это с Катей сделалось, мать?
– - спрашивал Петр Афонасьевич жену.-- Как будто она того... гм... Сама не своя. -- А заучилась, вот и не своя,-- сухо ответила Марфа Даниловна.-- Очень умна стала... Всё книжки да книжки. Когда после экзаменов устроилась обычная прогулка гимназистов в Курью, Катя наотрез отказалась принять в ней участие, несмотря на самые трогательные уговоры и увещания Любочки. -- Оставьте меня...-- повторяла Катя, отвертываясь.-- Нездорова, и всё тут. Желаю вам веселиться... Это решение стоило больших усилий волн, и когда Любочка, наконец, ушла, Катя горько расплакалась. Она уже давно не плакала и сама стыдилась своих беспричинных слез. Дома оставаться было тяжело, и она отправилась в общину, к сестре Агапите. -- Миленькая, родная, пойдемте на берег,-- упрашивала онасестру.-- Мне душно, а там так свежо. Погуляемте вместе... Сестра Агапита была рада пройтись. Они обошли кладбище, прошли сосновый бор и остановились на высокой круче, с которой открывался великолепный вид на Лачу. Река разливалась верст на пятнадцать одним широким плесом. Сверху торопливо шел большой пароход, оставляя за собой двоившийся след. Катя пристально всматривалась в реку и, наконец, схватила сестру за руку. -- Вон там большая лодка... еще красный флаг на носу... Это они плывут в Курью. Она зарыдала и спрятала свою белокурую головку на груди у сестры.

XVII

Одним признанием Любочка не ограничилась, а считала своим долгом мучить Катю всё новыми подробностями развивавшегося чувства. Она и плакала, и смеялась, и раскаивалась, и давала самое честное слово позабыть все эти глупости. -- Сережа эгоист и совсем тебя не любит,-- говорила Катя.-- Он не в состоянии кого-нибудь любить... -- И всё-таки он оказывает мне внимание... Я по его лицу вижу, что он счастлив, когда встречает меня. -- Просто от скуки... -- Ну, уж извините, Екатерина Петровна!.. Вы меня за кого принимаете? Когда Любочка сердилась, она начинала говорить Кате "вы", что, по её мнению, было очень обидно. -- Любовь творит чудеса,-- мечтательно повторяла Любочка, закрывая глаза...-- И я -- Любовь... Да, два раза любовь. Вы это можете понимать, Екатерина Петровна? Потом я -- кисейная барышня, а все кисейные барышни должны думать и говорить про любовь. Знаешь, кто это сказал? -- Конечно, братец Сережа... -- Он! -- Нa него и похоже. И еще так покровительственно улыбнулся... -- Было и это. Он умный, а я глупенькая... Сережа Клепиков действительно немножко ухаживал за Любочкой, хотя его мечты были совсем не в бедной квартире Печаткиных. Это был выдержанный молодой человек, который уже начинал тяготиться своим семейным положением. Разве это жизнь, когда вечные причитания о деньгах и всё сводится, в конце-концов, на грошовые расчеты. Сережа видел своими глазами, как живут настоящие люди, и презирал родное гнездо. Да, он так не будет жить, и его дети не будут нищими. От жизни нужно взять всё, что она только в состоянии дать. Рядом с этими жесткими и сухими мыслями в нём уживалось теплое чувство к Любочке, вызванное её детской привязанностью. Ему было приятно, когда эти светлые глаза так радостно смотрели на его особу, а девичье лицо, еще не проснувшееся от недавнего детства, светлело и улыбалось в его присутствии. Что же, Любочка была очень милая и красивая девушка... Правда, она была немножко наивна и по временам мило-глупа, но это даже. идёт к хорошенькой женщине. У Сережи относительно этого пункта были свои воззрения. Ему не нравились семьи, где мужчина играл второстепенную подчиненную роль, как Петр Афонасьевич, а отсюда проистекала логическая антипатия к умным и энергичным женщинам. Вот взять хоть сестрицу Екатерину Петровну -- благодарю покорно, эта завяжет мужа узлом, как мутерхен Марфа Даниловна, а Любочка -- другое дело... Зачем Любочка бесприданница... Бедность -- страшное слово, а бедняки сделали бы отлично, если бы скромно исчезли с лица земли. Сережа не мог забыть своих заплаток, порыжевшей шинели, вытертого мундира с короткими рукавами и всех аксессуаров, которыми так ярко иллюстрируется наследственная приличная нищета. Любочка, конечно, и не подозревала этих разумных мыслей и вся отдалась уносившему её течению. Она даже компрометировала себя несколько раз, высказывая слишком явное предпочтение Сереже. Всё, что он говорил и делал, ей казалось верхом совершенства, и она старалась подражать его манере говорить, повторяла его жесты и переживала какую-то щемящую жажду рабства и неволи. Дальше подвиги Любочки шли в таком порядке: раз она очень крепко и долго жала руку Сережи, так что даже покраснела, когда опомнилась; в другой раз приревновала его к Клочковской. Последнее случилось совсем трагически. Сережа в разговоре назвал Клочковскую красавицей, и этого было достаточно, чтобы Любочка надулась на него на весь вечер и с удвоенным вниманием ухаживала за Сеней Заливкиным и тоже назвала его красавцем. Кажется, месть достаточно сильная? Сережа сделал вид, что ничего не замечает, и это окончательно взорвало Любочку. Она наговорила Сереже дерзостей... Кажется, ясно? Он продолжал улыбаться. -- Любовь Григорьевна, вам следует выпить стакан холодной воды,-- заметил он внушительно. А, стакан холодной воды... Нет, целое ведро, целую бочку, целую Лачу выпила бы Любочка и не успокоилась бы: измена самая обидная была налицо. Клочковская -- кукла, дрянь, тряпичная душонка... да. Вечером, оставшись одна, Любочка имела удовольствие видеть в зеркале распухшее от слез лицо, которое окончательно привело её в отчаяние, так что она даже погрозила ему кулаком. "Сдобная булка, и больше ничего",-- в ужасе резюмировала Любочка результаты исследования собственной физиономии. Странное душевное состояние продолжалось целых три дня и разрешилось совершенно неожиданной выходкой. Любочка написала Сереже записку, назначив свидание в городском саду... Правда, что тон всей записки был серьезный -- ей нужно поговорить серьезно с Сергеем Петровичем и только, но свидание всё-таки оставалось свиданием. Эту роковую записку Любочка с большими предосторожностями сунула в руку Сереже и сейчас же убежала к себе в комнату и даже заперлась на ключ. Здесь, оставшись одна, она поняла в полной мере, какую глупость сделала. Глупо, глупо и еще раз глупо... Так могут делать только горничные. Что о ней подумает Сережа? Любочка вперед краснела за свой необдуманный поступок и готова была провалиться сквозь землю. Ей начинало казаться, что она даже не любит Сережи, больше -- ненавидит его. Можно себе представить, с каким видом он прочитал её записку... У, гадкий, отвратительный человек! -- А на свидание я не пойду,-- решила Любочка,-- пусть он придет один и ждет... Ха-ха!.. Выйдет простая шутка. Вот тебе и красавица Клочковская!.. Но все эти разумные мысли разлетелись, как спугнутые птицы, когда наступил роковой час. Любочке казалось, что она делает ужасное преступление, какого еще не видал мир, и что все прохожие увидят на её лице отпечаток её злодейства. И вместе с тем её точно подталкивала какая-то невидимая сила. Интересно, как будет себя держать Сережа, как он заговорит с ней и вообще чем всё это кончится. Любочка, однако, не забыла одеться с особенной тщательностью и даже прицепила по неизвестной причине лишний бантик: преступление, так преступление... Сережа Клепиков пришел в сад раньше и с деловым видом разгуливал по дальней тенистой аллее. Стояла осень, и деревья уже начинали ронять листву. Там и сям валялись эти пожелтевшие сухие листья, напоминавшие о начинавшейся убыли жизни. День был серенький, но мягкий и теплый -- такие ласковые осенние дни полны какой-то особенной грустной поэзии. Прибавьте к этому воздух, напоенный горьким ароматом умирающей летней зелени. В такие дни хочется гулять без конца, вынашивая грустные мысли, мечты о прошлом и опавшие листья воспоминаний. Любочка издали заметила вышагивавшего Сережу и окончательно струсила. А вдруг их кто-нибудь увидит? Положим, после обеда здесь никто не гулял, но всё-таки... Она опустилась на первую скамейку и рассеянно принялась чертить зонтиком на песке кабалистические фигуры. Вот и его шаги... Сердце Любочки забилось учащенно и замерло. Он подошел и остановился против неё, тоже немного смущенный. -- Здравствуйте... -- Здравствуйте... Пауза. Она не смела поднять глаз, но не из робости. Её начинало сердить то, что она краснеет, как морковь. Этого еще недоставало. -- Пройдемтесь...-- предложил он, прислушиваясь к звукам собственного голоса и точно пробуя тон. Они пошли рядом и неловко молчали. Он пощипывал начинавшийся пух будущих усов и несколько раз набирал воздух, чтобы сказать хоть что-нибудь. Ведь глупо молчать, а голова была пуста, хоть выжми. Ни одного слова... -- Любовь Григорьевна, мне давно хотелось поговорить с вами серьезно... Совсем не то! Проклятый язык говорил совсем не те слова, какие были нужны сейчас. Что это за приступ? -- То-есть я, собственно говоря, хочу сказать, что... что с некоторого времени я замечаю в вас некоторую перемену. Конечно, я не имею права, то-есть я хочу сказать, что не подавал повода... Опять не то!.. Однако положение... Сережа даже оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь мог подслушать его красноречие. Любочка тоже сделала нетерпеливое движение плечом. -- Одним словом, вы ставите меня в неловкое положение... Она остановилась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. -- Я сейчас объясню всё...-- поправился он, храбро прищурив один глаз.-- Жизнь -- серьезная вещь, и некоторыми вещами нельзя шутить. Я знаю вас с детства... Я привык уважать вашу семью, и... и... одним словом, вы понимаете, что я хочу сказать. -- Ничего я не понимаю, Сергей Петрович... Вы говорите, как оракул. "Оракул" замолчал самым глупым образом, а потом, обиженный этим замечанием, заговорил быстро и решительно о том, как он через год кончит курс, как потом отправится в университет, как будет юристом и только тогда позволит себе решить самый важный вопрос жизни. Любовь -- слишком серьезное чувство, чтобы им шутить. Есть обязанности, не говоря уже о вкусах, привычках и разнице взглядов. Одним словом, получалось что-то вроде проповеди. -- Да вы это о чем?-- уже сердито спросила Любочка. -- Гм... Мне кажется, что вы несколько увлекаетесь несбыточными мечтами, то-есть несбыточными в данный момент. -- Я?!.. -- Я, конечно, очень признателен вам за внимание и некоторое предпочтение и сам, с своей стороны, отношусь к вам... симпатизирую... -- Другими словами, вы хотите сказать, что я в вас влюблена? Жестоко ошибаетесь, Сергей Петрович... И относительно особенного внимания вы тоже слишком много о себе думаете. -- А ваша записка?.. Любочка посмотрела на него строго -- разве о таких вещах напоминают?-- и, повернувшись, быстро пошла назад. -- Любовь Григорьевна... Любочка... Любочка остановилась и крикнула издали: -- Вы глупы! Любочка вылетела из сада, как облитая холодной водой. Ей сделалось вдруг так стыдно, так стыдно, как еще никогда не бывало. Что это такое было? Ведь ей ничего не нужно от Сережи. Зачем он говорил какие-то глупые слова? "Симпатизирую"... "а ваша записка"... Это бестактно, глупо, непростительно. Ах, как стыдно, почти до боли! В таком настроении Любочка не могла итти домой и отправилась прямо к Кате. Последняя с мельчайшими подробностями узнала весь последовательный ход роковых событий. Катя хохотала до слез, а Любочка горько плакала, охваченная желанием покаяться. -- Он дрянной...-- повторяла она, не вытирая слез.-- И, знаешь, я его возненавидела. Если бы ты видела, какое у него было глупое лицо!.. И я тоже, должно быть, была хороша... Ах, как всё это глупо, глупо!.. Я, кажется, умру от стыда... -- Ну, умирать не стоит, а в следующий раз делать подобных глупостей не следует. Катя опять смеялась и чувствовала, что еще никогда так не любила эту милую Любочку, как сейчас. Какая она славная, вся славная, и рядом братец Сереженька. -- Мне больше всего нравится заключение...-- говорила Катя, когда Любочка собралась уходить домой. На Любочку вдруг нашло раздумье. -- Знаешь, Катя, а ведь нехорошо, что я его обругала... В сущности, если разобрать, кругом виновата я одна... -- Да будет тебе каяться. Еще что придумаешь? -- Нет, в самом деле, нехорошо. Он мог обидеться... -- Я думаю... От двери Любочка вернулась и прошептала на ухо Кате: -- А всё-таки я его люблю... как никогда еще не любила!.. Катя сначала смеялась, когда Любочка ушла, а потом ей сделалось грустно. Конечно, роман Любочки разрешился очень комично, но под ним было нечто серьезное. Эта Любочка налетит на какую-нибудь историю... От неё можно ожидать всего. Из сожаления к Любочке, на следующий день Катя отправилась к Печаткиным, Любочка еще в гимназии умоляла её об этом, как о величайшей милости, а когда Катя пришла, Любочка встретила её почти сухо. Только с Любочкой могли происходить такие быстрые перемены. -- Ну, что нового?-- спрашивала Катя. -- А ничего...-- ответила Любочка, глядя на неё злыми глазами. Любочка по логике людей, сделавших какую-нибудь глупость, теперь сердилась на Катю за свою вчерашнюю откровенность.

XVIII

Последний год Сережи и Гриши в гимназии прошел с необыкновенной быстротой. Не успели оглянуться, как зима уже была на исходе, а тут и весна на носу. Гимназисты усиленно готовились к выпускным экзаменам. Одно и то же волнение захватило обе семьи. Как-то Сережа справится, успеет ли Гриша... Катя и Любочка ужасно волновались, гораздо больше, чем на своих собственных экзаменах. Ведь вопрос шел о судьбе Сережи и Гриши... С Любочкой сделалось что-то вроде истерики, когда Сережа напутал что-то на экзамене из алгебры, и она навсегда возненавидела эту проклятую науку. Наконец и экзамены кончились, и вчерашние гимназисты получили аттестаты зрелости. Гриша кончил с серебряной медалью, а Сережа просто. Он, впрочем, всегда относился свысока ко всем гимназическим знакам отличия, а теперь в особенности. По случаю такого торжества у Клепиковых был устроен настоящий парадный обед, служивший ответом на знаменитый ужин Григория Иваныча. Обе семьи еще раз собрались вместе, соединившись в общей радости. Анна Николаевна никак не могла удержаться и всё время потихоньку вытирала глаза платком: не было дорогого человека, который сумел бы порадоваться по-настоящему. Катя тоже чувствовала, что эта радость уже не так полна, как при поступлении мальчиков в гимназию. Чего-то недоставало... Все точно заразились одним сомнением: кто знает, что еще будет впереди. -- Осенью-то ведь они уедут, а мы останемся здесь одни,-- шептала Любочка на ухо Кате. -- Что же, мы кончим гимназию и тоже поедем на курсы... -- Да, как же, жди... Еще целых два года осталось. Дедушка Яков Семеныч всё поглядывал на девочек, разделяя их настроение. -- Что же, хорошо...-- бормотал он, выпивая за здоровье "некрутов".-- Дай бог... На что лучше!.. Свою домашнюю заботу переменим на дальнюю... Петр Афонасьевич немножко подвыпил и развеселился. Расхрабрившись, он даже хотел сказать спич, как делал Григорий Иваныч, но Марфа Даниловна во-время успела толкнуть его локтем, и счастливый домовладыка только пожевал губами: -- Что же, хорошо, дай бог... В общем обед прошел как-то торжественно-скучно. Все как будто чего-то стеснялись и не договаривали главного. Некоторое оживление наступило только тогда, как заговорили о Казани -- молодые люди поступали в казанский университет. Из присутствовавших в Казани бывали только дедушка Яков Семеныч и Анна Николаевна. Первый был проездом лет тридцать тому назад, а Анна Николаевна жила в Казани месяца три, но рассказать ничего не умела. Она помнила только длинную дамбу, которая вела от пароходных пристаней к городу, и необыкновенно высокие дома. -- Мы осенью там были с Григорием Иванычем, так он всё яблоки да виноград покупал...-- рассказывала она, стараясьмхоть что-нибудь припомнить.-- Там фрукты очень дешевы, чуть не даром... -- А как относительно жизни, Анна Николаевна?-- любопытствовала Марфа Даниловна.-- Чай, дорого, приступу ни к чему нет.. -- Ну, этого уже я не умею сказать... Молода тогда была, глупа, да и останавливались мы в проезжих номерах. Григорий Иваныч любил всё сам покупать, а я не касалась... -- Теперь и в Казани всё другое,-- старался вывести гостью из затруднения Петр Афонасьевич.-- Вот и у нас всё дороже, a там и подавно. С каждым годом труднее да труднее жить. А между прочим, везде живые люди живут, значит, и наши молодцы проживут... После экзаменов окончившими курс гимназистами была устроена традиционная прощальная пирушка. Об этом событии говорили еще зимой, как о чем-то необыкновенном. Решено тогда же ехать в Курью. Катя и Любочка вперед почувствовали себя чужими. Да, это было так... Они могли радоваться, сочувствовать и болеть всеми гимназическими невзгодами, а в общей радости оказывались лишними. Это было и несправедливо и обидно. В роковой день Катя заперлась у себя в комнате, сделав вид, что ей всё равно, а Любочка не утерпела и сбегала на берег Лачи, к пристаням, чтобы посмотреть, как отправятся гимназисты. Она спряталась в сквере, чтобы её не заметили, и из-за зеленой щетки подстриженных акаций наблюдала, как отвалила от берега большая косная лодка. Да, им всем было весело, а она сидела на скамеечке одна и готова была расплакаться самым глупым образом. Собственно, эта поездка была пустяки, все гимназисты устраивают такие пирушки, но важно было то, что здесь в первый раз почувствовался серьезный разлад и прозвучала та фальшивая нотка, которая портила всю музыку. А лодка плыла вниз по Лаче с веселыми песнями, и сердце Любочки ныло. С гимназистами вместе отправилось несколько учителей с Огневым во главе. Любочка с пристани пришла к Кате разогнать тоску, но из этого ничего не вышло. Катя лежала у себя на кровати с книгой в руках и никак не могла понять негодования приятельницы. -- Да ведь им весело, пойми,-- объясняла Любочка.-- А мы вот дурами сидим здесь... -- Очень весело: напьются пива, будут орать, потом подерутся... Неужели в этом веселье? Мне, напротив, жаль их... -- А я бы так с удовольствием приняла участие и даже выпила бы стакан пива, хотя и не люблю его. С пикника Сережа и Гриша вернулись только утром, охрипшие от пения, с измятыми лицами и красными глазами. С Сеней Заливкиным в Курье сделалось дурно. Хорошо веселье, нечего сказать!.. Впрочем, последующие события с лихвой вознаградили огорченных гимназисток. Ведь в их распоряжении было целое лето... Теперь устраивались прогулки чуть не каждый день, и даже Марфа Даниловна смотрела на веселившуюся молодежь сквозь пальцы. Что же, пусть повеселятся: не долго оставалось быть вместе. Кроме того, у Марфы Даниловны и Анны Николаевны было много хлопот и новых забот по снаряжению "некрутов" в далекий путь. Легко сказать, приходилось экипировать на целый год разом. Дома-то всё строилось помаленьку да исподволь, оно и выходило незаметно, а тут разом вынь да положь. -- Снарядим, отправим, а там уж и не знаю, что будет,-- жалобно повторяла Анна Николаевна.-- Какие еще товарищи попадут... Прихворается грешным делом. Мало ли что может быть... -- Другие учатся, и наши будут учиться,-- успокаивала Марфа Даниловна.-- Конечно, у себя на глазах-то спокойнее... Да и то сказать, ведь мальчики -- всё равно, не удержишь. Пошли да поехали... -- Уж это что говорить... Где удержать. Вон и Яков Семеныч то же говорит. -- А мой-то Петр Афонасьевич?.. Как-то даже ссорился со мной... Всё из-за Сережи. Положение Печаткиных сразу менялось, благодаря близившемуся отъезду Гриши. Он являлся большаком в семье и много помогал своими уроками, а с его отъездом всё рушилось. Анна Николаевна по своему малодушию даже старалась не думать об этом роковом дне. Катя и Любочка принимали большое участие в этой работе и даже на прогулки в Курью уезжали с какой-нибудь работой. Сейчас их не тяготила эта женская работа. Будущие студенты порядочно им мешали, стараясь занять и развлечь. Первый неудачный опыт значительно охладил Любочку, и она откосилась к своему "предмету" почти равнодушно. Сережа это чувствовал и был с ней изысканно-вежлив, хотя и не без некоторой иронии. С другой стороны, Любочка ему нравилась теперь больше, чем раньше, чему много способствовала и вся обстановка встреч и собственное настроение. Катя часто наблюдала брата и невольно сравнивала его с Гришей. Какая громадная разница! В характере Гриши уже вполне рельефно выступали отцовские черты -- самоуверенность, чисто печаткинская гордость, какая-то особенная доброта, иногда злая насмешка, но без желания кого-нибудь обидеть или унизить. Всё это очень нравилось Кате, потому что напоминало о дорогом человеке. В течение зимы она инстинктивно избегала Гриши, а теперь произошло невольное сближение, благодаря совершенно новому положению дел. Гриша был весь поглощен мыслью о положении своей семьи, когда сам он уедет в Казань. Эта большая мужская забота нравилась Кате, особенно когда Гриша заводил серьезный разговор с ней на эту тему,-- ведь он советовался только с ней одной. -- Это большой эгоизм с нашей стороны, Екатерина Петровна,-- объяснял Гриша: -- именно, мы жертвуем слишком много, чтобы получить высшее образование. Мне часто кажется, что я даже не имею права бросать семью. Могу поступить на службу, давать уроки... Ведь отец прожил же без диплома всю жизнь. Затем, я часто вспоминаю теперь Кубова и думаю, что он во многом прав... Вы только подумайте, что целых пять лет мать и две сестры должны прожить без меня. Ведь это жертва, которая приносится в пользу моего университетского диплома. -- Вы преувеличиваете. -- Нисколько!.. Посмотрите, в крестьянской семье парень в двадцать лет представляет собой живой капитал. Он -- кормилец семьи... А мы должны до двадцати пяти лет состоять какими-то недорослями. Я говорю о себе и о своей семье, а не о других... Меня вообще всё это ужасно мучит, хотя я стараюсь не показывать вида ни маме, ни Любе. Зачем еще их напрасно тревожить... -- Помаленьку устроитесь: будете получать какую-нибудь стипендию, потом Любочка будет давать уроки... -- Даже предположим, что, действительно, всё устроится так, как вы говорите, но меня будет всё-таки тяготить, что семья из трех женщин остается одна... Сколько было хорошего в этих задушевных беседах, в которых Гриша высказывался весь! В нем не было ни одной фальшивой ноты, и Катя любила слушать самый тон, каким он говорил. Свидетелем этих бесед чаще всего бывал дедушка Яков Семеныч -- он оставался в Курье целые дни один и рад был, что молодежь толчется около него. Петр Афонасьевич приезжал в Курью только вечером, по окончании своей службы. -- Сурьезный парень...-- не раз говорил старик, наслушавшись разговоров Гриши.-- Пожалуй, нашему Сереженьке супротив него и не устоять. Тоже похаять нельзя, только то -- да не то... Пожиже будет Сереженька. Ну, что же, каждому свое... И птица перо в перо не уродится. Была и другая тайная мысль у дедушки: вот бы взять да и женить Гришу на Кате,-- то-есть в самый бы раз, пока еще Гриша-то не набаловался. Вот какая бы парочка вышла: отдай всё. А то кто знает, как бы не уела Гришу большая-то грамота. Старик вздыхал, не смея высказать вслух своих тайных соображений. Наступил и роковой день отъезда "некрутов". Это был такой же серенький и пасмурный день, как во время поступления Сережи и Гриши в гимназию. Так же накрапывал мелкий осенний дождь, так же улицы потонули в грязи, так же уныло выглядывали мокрые деревянные домики в Веселой улице -- всё то же, а прошло ни больше, ни меньше, как целых восемь лет. Марфа Даниловна даже пришла в ужас от этой мысли -- ведь точно всё вчера было. Петр Афонасьевич ввиду такого выдающегося события даже не пошел на службу -- это случилось с ним в течение двадцатипятилетней службы всего во второй раз. -- Желаю проводить молодцов...-- повторял он, напуская на себя храбрость, чтобы скрыть подступавшие невеселые думы.-- Да, желаю, и конец тому делу. Марфа Даниловна и Анна Николаевна на двух извозчиках повезли сыновей в общину, чтобы отслужить напутственный молебен, и очень боялись, что неделя не о. Евгения. На их счастье служил о. Евгений. Он сказал приличное случаю напутственное слово и благословил юношей в далекий путь. -- Не увлекайтесь чужой новизной, юноши, и не забывайте родного гнезда... Вспомните, какими были вы беспомощными, сколько труда и забот положено на вас, и не гордитесь своей молодой силой. А главное: не забывайте родного гнезда. Бог противится тем, кто презрит тяжелую родительскую заботу. Ну, с богом, юноши!.. Вы -- наша гордость и наше будущее. Сестра Агапита наделила путников образками и со слезами на глазах проводила их из церкви. Все зашли еще на могилку к Григорию Иванычу, и Гриша не выдержал -- разрыдался. Очень горько начинать жить от могилы... Петр Афонасьевич собственноручно уложил всё в новеньком, только что купленном чемодане Сережи и всё повторял, споря с каким-то невидимым противником: -- Не горевать нужно, а радоваться... да. Я заплакал бы тогда, если бы Сережа дома остался... Да... Перед отъездом, по русскому обычаю, вся семья посидела в торжественном молчании, потом помолилась, и началось трогательное прощанье. У Петра Афонасьевича дрогнула рука, когда пришлось благословлять сына. Кто знает, может быть, видятся в последний раз... Из всей семьи один Петушок ничего не понимал и с удивлением смотрел на всех. -- Ну, с богом!
– - решительно проговорил Петр Афонасьевич, прерывая церемонию прощания.-- Дальние проводы -- лишние слезы... У Кати тоже были слезы на глазах. Ей вдруг сделалось жаль Сережи, и она обвиняла себя, что так часто была несправедлива к нему. Вся эта сцена очень утомила Сережу, и он с облегченным сердцем вышел из-под родительской кровли. Нужно было еще заехать к Печаткиным, как уговорились раньше, чтобы всем вместе ехать на пароходную пристань. Там было то же самое, и Анна Николаевна и Любочка ходили с опухшими от слез глазами. -- Не плакать нужно, а радоваться...-- повторял Петр Афонасьевич, чувствуя, как запас храбрости совсем на исходе. На пароходной пристани все, к удивлению, встретили монастырского о. дьякона, Володю Кубова и Огнева. Кубов нарочно приехал из своей деревни, чтобы проводить товарищей. Эта встреча сразу придала всем некоторую бодрость. Один бас Келькешоза хоть кого ободрит... -- Какой ты большой, Володя!
– - удивлялась Марфа Даниловна.-- Вон и борода выросла... -- На дешевых хлебах отъелся, Марфа Даниловна,-- шутил Кубов. Он, действительно, сильно возмужал, раздался в плечах и походил на купеческого приказчика. Гимназистки давно не видали его и заметно дичились. Другим обстоятельством, послужившим к развлечению собравшейся публики, была неожиданная ссора Петушка с Соней. Забытые большими, эти баловники схватились чуть не в рукопашную, и их едва растащили. Сережа старался смотреть в сторону и суетился без надобности, чтобы поскорее шло время. Гриша разговаривал с Кубовым. -- Силянс!
– - гудел Келькешоз, наступая кому-то на ногу. Огнев был "с мухой" и держался в стороне до последней минуты, а потом проговорил, обращаясь к уезжавшим: -- Завидую, господа... Молодость, как здоровье, мы ценим только тогда, когда она прошла. Поклонитесь aima mater... Ах, было и наше время. Ну, да что об этом говорить. Сейте разумное, доброе, вечное, Сейте! Спасибо вам скажет сердечное Русский народ! Вот и второй свисток. Публика сбилась у самых перил пристани живой галдевшей стеной. Где-то слышался тихий плач, кто-то ругался. Пароход разводил пары. Вся палуба была покрыта пассажирами, прощавшимися с родными и знакомыми. -- Пишите, братцы!-- кричал Кубов, перевешиваясь через перила.-- И я буду писать. Интересно, что и как у вас там будет... Третий свисток. Сходни убраны. Воздух наполнился послед; ними возгласами. Замелькали белые платки. Пароход тяжело отвалил от пристани. Петр Афонасьевич проводил его прищуренными глазами, чтобы скрыть непрошенную слезу. Катя прижалась в уголок и чувствовала себя такой маленькой-маленькой. На прощанье Гриша горячо пожал ей руку и проговорил: -- Не забывайте маму и Любочку... Этого было достаточно. Разве нужны слова, чтобы выражать всё то, чем полна душа? Да и нет таких слов. Катя знала только то, что она не одна и что другое сердце бьется вместе с её сердцем. -- Ура!..-- крикнул Келькешоз, когда пароход повернулся кормой. Осиротелые семьи долго оставались на берегу, пока пароход не скрылся совсем из виду. Он увозил с собой всё будущее этих двух семей... Прощайте! Прощайте...