В сумерках квартиры мемориал больше походил на жертвенник или кумирню, казался более зловещим, чем ему полагалось быть. Свечки и иконы стояли возле стены, тени от кукол и новенького трёхколёсного велосипеда прыгали, сокращаясь и удлиняясь, словно живые. Позади свечей в стене находилась крошечная деревянная дверца, высотой едва ли в полметра. Конечно же, никакой дверцы в глухой внешней стене здания раньше не было. За ней мог только завывать ветер.

Думаю, именно бессонница и истощение были виной тому, что я даже не особенно удивился. Присел на корточки перед дверью, потянул за край и обнаружил за ней длинный, уходящий во мрак тоннель в толще бетона. «Здравствуйте, дяденька» — услужливо напомнила память о другой квадратной черноте, виденной мною в этом городе прежде. Не появится ли и тут бледное лицо? Впрочем, рассуждать было особенно не о чем, я встал на колени и полез внутрь: ширины как раз хватало, чтобы прошли плечи. Прихватил с собой одну из свечей — освещать путь. Бывают ситуации, когда ты просто делаешь то, что от тебя требуется, или сходишь с ума в одиночестве и тоске, преследуемый тенями. Эта была как раз из таких. Кроме того… разве вам не стало бы чертовски любопытно, что откроется на той стороне?

И я полз, обдирая колени и спину о шершавый прохладный бетон. Гнал прочь навязчивые мысли: о том, уж не повредился ли я рассудком, и о том, как буду выбираться отсюда, если наткнусь на тупик. Лёгкий сквозняк сперва утешал, намекая на наличие второго выхода, но потом порыв ветра погасил мою свечу. Путешествие на четвереньках длилось точно больше часа, большую его часть я провёл в темноте и не встретил ни одной развилки. Но кое-что другое я всё же встретил.

Раз или два под руку подворачивались игрушки и кучки какого-то неопознанного тряпья, однажды чьи-то очки хрустнули под ладонью. Туннель петлял, бетон отражал моё тяжёлое дыхание, отчего казалось, что в темноте я не один. Но и без того там не было бы тихо: ветерок доносил монотонный металлический лязг, похожий на звук колёс поезда, далёкие голоса, напевающие простенький мотив на грани слышимости и узнавания, а ещё некую пульсацию. Даже не звук, там будто пульсировал сам воздух.

И всю дорогу кто-то невидимый сопровождал меня. Я отчётливо чувствовал его присутствие, чужое движение, но не впереди или сзади, а словно за стенами и вокруг. Этот «другой» (или, скорее, «другие»), что привели меня сюда, похоже, не были враждебны, просто я зачем-то оказался им нужен. «До меня дозвонились», — некстати пришло на ум, и тут же по каменной кишке пронёсся резкий телефонный звонок. От неожиданности я подпрыгнул и зашипел, ударившись затылком о свод. Но больше ничего не произошло: обитатели этого места не спешили показываться, а сам я не знал, желаю ли такого знакомства.

За следующим поворотом появилось голубоватое свечение, и метров десять я полз по стеклянной, словно в океанариуме, трубе. Светились стайки полупрозрачных медуз, плававшие вокруг: некоторые рядом, другие вдалеке, похожие на красивые облака светлячков. Плавали они как-то неловко, то и дело переворачиваясь в воде. Приглядевшись, я понял, что принял за бахрому десятки детских пальчиков, сокращавшихся одновременно. У каждой «медузы» в центре находился глаз, которым они провожали меня, пока стеклянный участок не закончился.

Следующие пятнадцать минут я провёл в темноте, но вот опять впереди показался свет, на сей раз обычный электрический. Я быстрее заработал локтями и вскоре оказался возле пыльной, затянутой паутиной вентиляционной решётки в стене. Лёг на пол и выглянул из неё наружу.

Передо мной находилась запущенная кухня, скудно освещённая абажуром, стоявшим на столе. Я смотрел на неё сверху, из вентиляционного отверстия под самым потолком. В комнате находились люди: пьяная до беспамятства женщина лежала на столе вниз лицом, её длинные чёрные волосы рассыпались по клеёнке с изображениями тропических птиц, а рядом стоял и тянул за безжизненно свесившуюся руку заплаканный мальчик лет шести в застиранной фланелевой пижаме. «Мамочка, проснись, ну пожалуйста, проснись же, мама», — севшим от слёз голосом повторял он, как испортившийся автомат, хотя оба мы знали, что она уже не проснётся.

— Я… — мне пришлось проглотить вставший в горле ком, чтобы продолжить, — Я не понимаю, зачем вы мне это показываете, правда не понимаю.

Словно что-то услышав, мальчик замолк, поднял мокрое лицо и посмотрел мне прямо в глаза. Следующие тринадцать лет он проведёт в двух разных интернатах (один терпимый, во втором его ждёт сущий ад), потом сдаст экзамены, поступит в педагогический институт, чтобы после выпуска устроиться в местное отделение соцопеки — так, всего на пару месяцев, пока не подвернётся работёнка получше…

Уронив голову на руки, я несколько минут глубоко дышал, приходя в себя, прежде чем найти силы продолжить путь. Звуки и видения по-прежнему сопровождали меня: это были сцены прошлого, моего и других, часто вовсе незнакомых людей, за иными же поворотами глазам вдруг открывались завораживающе-сюрреалистические картины, жуткие, непонятные и печальные. То, что пыталось общаться со мной через них, настолько же отличалось от человека, насколько несхожи крыса в лабиринте и закат над морем, и это всё, что я способен о них рассказать.

Но кое-что оставалось неизменным: рядом всегда присутствовала пустота. Она составляла суть моих неописуемых проводников, порождённых не присутствием, но отсутствием чего-то очень важного. Меня вели зияющие раны мира — незаполненные лакуны, прорехи от возможного, которое не сбылось.

Когда безумие кроличьей норы осталось позади, я выбрался из-под железного верстака и обнаружил себя стоящим в чьём-то самом что ни на есть обыкновенном гараже. Слабая лампочка на стене возле закрытых ворот освещала коробки и ящики, старый холодильник, прикрытый досками овощной погреб, газовые баллоны и комплект запасной резины у стены. В дальнем углу, всего в паре метров от меня, стояла раскладушка, на которой крепко спал он. Постоянный гость моих ночных кошмаров, человек, убивший Настеньку, а перед тем превративший её жизнь в ад. Я застыл, забыл, как дышать, словно кролик в свете фар грузовика.