Несмотря на его уверения, я видела, что ему становится все хуже; он появлялся в гостиной с насупленным лицом, подавленный и унылый; когда мой взгляд падал на него, он старался изобразить оживление, но не мог скрыть лежащую на его лице зловещую печать. Меня пугала нервозность его движений и выражение его глаз, которое я не могла расшифровать. Вопреки его воле, я убедила его показаться врачу, и вскоре он предстал перед нашим старым семейным доктором.

Обследовав своего пациента, доктор Хаберден ободрил меня.

«Не вижу особых причин для беспокойства, — сказал он. — Без сомнения, он слишком много читает, ест кое-как и слишком спешит вернуться к своим книгам. Естественный результат — легкое расстройство пищеварения и нервной системы. Но я думаю — больше того, я уверен, мисс Лейцестер, — что его несложно привести в норму. Я выписал рецепт на лекарство, которое должно очень и очень помочь. Так что у вас нет повода беспокоиться».

Мой брат настоял, чтобы выписанное лекарство изготовили в аптеке неподалеку. Это было странное, старомодное заведение, лишенное того обдуманного кокетства и нарочитого лоска, которые свойственны прилавкам и полкам современных аптек; но Фрэнсис любил старика аптекаря и верил в высокое качество его лекарств. Препарат прислали в положенный срок, и брат стал регулярно принимать его перед обедом и ужином. Это был невинно выглядевший белый порошок, небольшую щепотку которого надо было растворить в стакане холодной воды: я размешивала его, и он исчезал, оставляя воду чистой и бесцветной.

Сначала Фрэнсис как будто пошел на поправку — его лицо перестало выглядеть изможденным, и он казался веселее, чем когда бы то ни было со школьных времен: он радостно говорил об улучшении своего состояния и признавал, что раньше просто терял время.

«Я посвящал юриспруденции слишком много времени, — смеясь, говорил он, — думаю, что ты пришла мне на помощь как раз вовремя. Быть может, я не сразу стану Лордом Канцлером, но это еще не повод забывать об остальной жизни. Скоро мы вместе отправимся отдохнуть. Поедем поразвлечься в Париж; я постараюсь как можно дальше обходить Национальную Библиотеку».

Этот план привел меня в восторг.

«Когда мы поедем? — спросила я. — Я буду готова послезавтра».

«Боюсь, что это слишком рано; кроме того, я толком не знаю Лондона, а человек должен в первую очередь отдать должное достопримечательностям своей собственной страны. Но я думаю, что через неделю или две мы будем готовы, так что вспоминай французский язык. Лично я знаком только с французскими законами, а этого вряд ли достаточно.»

Мы как раз заканчивали обед. Он поднял стакан со своим лекарством и выпил его с таким видом, словно внутри было изысканное вино.

«У этого порошка есть какой-нибудь вкус?» — спросила я.

«Нет. Я бы не догадался, что в стакане есть что-то кроме воды», — сказал он. Встав со стула, он принялся расхаживать взад-вперед по комнате. словно не зная, что ему делать.

«Быть может, выпьем кофе в гостиной? — спросила я. — Или ты желаешь покурить?»

«Нет, — сказал он, — я воздержусь. Превосходный вечер! Погляди на этот закат — такое чувство, что огромный город объят пламенем, и на сто темные дома падает кровавый дождь. Пожалуй, я отправлюсь на прогулку. Думаю, я скоро вернусь, но ни всякий случаи захвачу с собой ключ. Если я больше не увижу тебя сегодня, милая, то спокойной ночи».

Дверь за ним захлопнулась. Когда я увидела, как он легкими шагами идет вниз по улице, помахивая сноси коричневой тростью, я ощутила искреннюю благодарность к доктору Хабердену за такое резкое улучшение.

Кажется, брат вернулся очень поздно, но на следующее утро он был в очень хорошем настроении.

«Я гулял, не особо думая, куда я иду. — сказал он, — наслаждаясь свежим воздухом и с поглядывая па встречных, пока не дошел до более людных кварталов. И неожиданно я встретил Орфорда, своего старого университетского друга. А затем… Затем мы прекрасно провели время. Я наконец понял, что это значит — быть молодым мужчиной, и почувствовал, что у меня в жилах тоже течет кровь. Сегодня я опять встречаюсь с Орфордом; мы проведем вечер в ресторане. Неделю или две я буду развлекаться и слушать полночным бон часов, а затем мы с тобой отправимся путешествовать».

Трансформация моего брата была невероятно быстрой; за несколько дней он превратился в одного из тех бездумно-веселых бездельников, что слоняются по тротуарам западной части Лондона; он сделался завсегдатаем кабачков, стал разбираться в танцах и буквально на глазах начал оплывать жиром. О Париже больше не было сказано ни слова — он явно нашел все необходимое для счастья в Лондоне. Я была довольна, и все же немного волновалась: в его веселости было что-то такое, что определенно мне не нравилось, хоть я и не могла выразить свои чувства в словах. Это накапливалось понемногу — он по-прежнему возвращался рано утром, и ничего конкретного о его развлечениях я не знала. Но однажды во время завтрака я заглянула ему в глаза и вдруг поняла, что передо мной сидит незнакомец.

— О Боже, Фрэнсис! — закричала я. — Фрэнсис, что с тобой?

Рыдания сотрясли мою грудь, и я больше не в силах была говорить. Вся в слезах, я выбежала из комнаты; я ничего не понимала и вместе с тем какой-то своей частью знала все. Я вспомнила тот вечер, когда он впервые отправился на прогулку, и перед моими глазами встала картина закатного неба: облака, похожие на пылающий город, и кровавый дождь.

Я попыталась прогнать эти мысли, убеждая себя, что ничего страшного не произошло, а за ужином решила заставить его назначить дату нашего отъезда в Париж. После того, как мои брат выпил лекарство, которое он продолжал принимать все это время, мы довольно мило поговорили. Я уже собиралась завести речь о нашей поездке, когда слова вдруг застряли у меня в горле, и я ощутила в груди невыносимую ледяную тяжесть — словно меня заживо придавила тяжелая крышка гроба.